Александр Плонский. По ту сторону вселенной



Научно-фантастический роман

ПРОЛОГ

Пробуждение было неприятным. Как всякий космолетчик, Сарп обладал обостренным чувством опасности, и сейчас это чувство дало о себе знать гулкими ударами сердца, холодком в груди, наэлектризованностью нервов.
Вчера вечером он возвратился с третьей орбитальной. Патрульный корабль нуждался в мелком ремонте, и экипаж получил кратковременную передышку.
У себя дома Сарп был волен делать все, что заблагорассудится. И первое, что сделал, - отключил коммуникатор, подумав при этом с долей злорадства: "Теперь пусть попробуют до меня добраться!"
Затем принял ванну, плотно поужинал, лениво просмотрел накопившиеся за время его отсутствия иллюстраты и завалился спать.
И проснулся с ощущением беды.
Снаружи доносился вой сирены. Звукоизоляция настолько приглушила его, что Сарп не сразу понял, что это такое. Нажал на клавишу пульта, встроенного в стену под портретом Веллы - жены, погибшей год назад. Окно распахнулось, и волна необычных звуков ворвалась в комнату.
Надрывалась сирена, далеко внизу гомонили люди, натужно громыхали транспортеры.
Сарп недоуменно выглянул в окно. С вершины холма, господствовавшего над Сончем, город был виден, словно со смотровой башни. Расплывчатая линия крыш теснила горизонт. И сейчас из-за него надвигалась туча. Она росла быстро, на глазах покрывая квартал за кварталом густой тенью. Яр, только что сиявший в голубом небе, померк, сделался тускло-красным.
Минута, и туча накрыла холм. Пошел снег, немыслимый в разгар лета. Он был сине-зеленый, как клочья моха, и не таял. Светлая полоса пересекла небо и тотчас исчезла. Стало мглисто, словно вслед за утром сразу же наступил вечер.
Снег перешел в липкий, удушливый туман. Казалось, звуки, доносившиеся с улицы, вязли в нем. Они сделались тише, невнятнее. Зато за спиной Сарпа послышалось торопливое щелканье.
Он резко обернулся. На пульте, в такт щелчкам, пульсировала сигнальная лампа, бросая багряный отсвет на лицо Веллы. И оно как бы ожило, зашевелилось, закивало Сарпу: "Что же ты медлишь, спасайся!" Сарп бросил взгляд на цифровое табло сигнализатора. Уровень радиации во много раз превышал естественный фон, и без того уже повысившийся за последние десятилетия. Если радиация не ослабнет, то дней через пять наберется смертельная доза... А если усилится?
Спохватившись, он включил коммуникатор и услышал взволнованный голос дежурного диспетчера: "Всем космолетчикам немедленно прибыть на объект! Немедленно прибыть на объект! Немедленно прибыть..."
"Прощай, Велла! - мысленно сказал Сарп и тут же добавил: - А может быть, здравствуй?"
Застегиваясь на ходу, он вскочил в кабину эвакуатора и через минуту уже запускал двигатель своего старенького быстролета.
Из-за тумана Сарп не стал набирать высоту и несся над самыми крышами, невольно оказавшись свидетелем происходившей внизу драмы.
Не выдерживая перегрузки, распадались на звенья цепочки транспортеров, подминая под себя людей. Толпа запрудила многоярусные тротуары, сбрасывая вниз тех, кто послабее. Сарп увидел, как одна женщина, пытаясь уберечь ребенка, подняла его над головой, но, не удержав, выронила. И толпа не расступилась, не отхлынула...
Магистрали были забиты мобилями. Они то неслись, точно вспугнутые животные, подстегиваемые стадным чувством, то застревали в безнадежных пробках. Сталкивались, кромсали друг друга, переворачивались. Если бы не быстролет - служебная привилегия Сарпа, - и ему бы не избежать этой участи...
Космолетчики собрались на командном пункте. Перебрасывались тревожными фразами, строили предположения о причинах катастрофы. В том, что происходит именно катастрофа, ни у кого сомнений не было.
При виде адмирала все встали, привычно подтянулись.
Участник нескольких космических войн, человек большого личного мужества, адмирал пользовался непререкаемым авторитетом. Молодые космолетчики старались подражать ему даже в мелочах - мяли на его манер форменные береты, заужали брюки по моде начала века, говорили короткими, рублеными фразами.
- Друзья! - обратился адмирал к собравшимся. - Есть среди вас трусы? Нет? Я так и знал! Буду краток. Произошло непоправимое.
- Ядерная война?
- Нападение?
- Атака из космоса? - посыпались вопросы.
- Не война и не нападение. Много хуже. Радиация по всей Геме. И у нас, и у потенциального противника.
- И что предпринимает правительство?
- Оно бессильно.
- А ученые, что предлагают они?
Адмирал мрачно покачал головой.
- Ничего. Чтобы разобраться в случившемся, необходимо время. Его нет.
- Тогда каков приказ командования.
- Поступать по обстоятельствам.
- Что же нам делать?
- Единственное, что мы можем... - медленно проговорил адмирал, - это вывезти на орбитальные станции как можно больше людей.
- То есть несколько сотен человек, - с горечью проронил Сарп. - Разве не капля в море по сравнению с миллиардами обреченных на гибель?
- Да, капля, - подтвердил адмирал. - Но она станет зародышем нового человечества. Не сохранится зародыша, и человечеству конец. Иного шанса для него не вижу.
- А кого будем вывозить? - спросил один из космолетчиков. - Кто эти избранные?
- Те, которые окажутся здесь первыми.
- Нужно выбрать лучших!
- А кто возьмет на себя ответственность за выбор? - холодно произнес адмирал. - Только не я! Дарить жизнь одним, отказывать в ней другим? Увольте! Пусть решает случай.
- Но наши семьи...
- У меня там, - кивнул в сторону Сонча адмирал, - жена, сын, внучка. Разделяю ваши чувства. Но мы не вправе отдать предпочтение близким. Да и как бы мы могли это сделать? Как, спрашиваю вас? Молчите? Если бы мы даже захотели отобрать самых достойных, самых способных, самых полезных... Повсюду хаос. У нас нет времени на дебаты. Все по местам. Готовиться к отлету!
Спустя час хлынул поток беженцев. Надежда на спасение гнала людей в космопорт. Они бежали, боясь опоздать. Спотыкались, падали, с трудом поднимались и, задыхаясь, догоняли опередивших.
Каждый из кораблей окружила бурлящая толпа.
Началась посадка. Космолетчики с трудом поддерживали порядок. Они набивали салоны и трюмы до отказа, но наступал момент, когда приходилось отсекать хвост очереди. Те, перед кем захлопывались входные люки, начинали умолять, уговаривать, доказывать свое право на спасение. Цеплялись за трапы и фермы пусковых установок. И только продувка двигателей заставляла их отступать на безопасное расстояние.
Корабль взлетал, и вслед ему неслись проклятия...
Сарп должен был стартовать последним. Уже скрылись в чреве космолета ремонтировавшие его техники. Один за другим с блаженными улыбками на измученных лицах поднимались по трапу счастливцы.
Прыгали цифры на счетчике нагрузки, за показаниями которого следил второй пилот.
- Назад! - преградил он дорогу худенькой молодой женщине и, повернувшись к Сарпу, доложил: - Нагрузка предельная, командир!
Сарп взглянул в глаза женщине и обмер. Это были родные, неповторимые глаза Веллы. Казалось, воскресшая жена смотрела на него долгим умоляющим взглядом.
- Пусть войдет, - сказал он глухо.
- Тогда кто-то должен остаться, командир. Иначе...
- Останусь я. А ты поведешь корабль. Понял?
- Но как же так? - опешил второй пилот. - Вы что, хотите погибнуть?
- Это мое дело. Будь внимателен на взлете. Прощай! - проговорил Сарп и, не оглядываясь, пошел прочь через расступившуюся толпу.
Люди притихли. И ни одного проклятия не раздалось, когда последний корабль скрылся в низко нависшем мглистом небе.

Часть первая
СИГНАЛ БЕДСТВИЯ
1
Оультонская незнакомка
Джонамо брела по центральной просеке Оультонского заповедника. Ее удлиненные черные глаза были полны слез, плечи заострились, и вся изящная, хотя слегка угловатая фигурка, лицо с тонкими, не вполне правильными чертами, поникшая голова с тяжелой копной вьющихся смоляных волос выражали отчаяние.
"Как жить дальше? - спрашивала себя женщина и не находила ответа. - Кому я теперь нужна, и кто нужен мне? Одна на всем Мире... Хотя вокруг люди, много людей - рациональных, всем довольных. Кто сделал их такими? И вправе ли я быть им судьей?"
В заповеднике было пустынно. Сумрачная просека, обрамленная подступившими к ней с обеих сторон деревьями, уходила вдаль, и, казалось, нет ей конца, как охватившему Джонамо отчаянию.
Одиночество не тяготило. Наоборот, в поисках его она и забрела сюда, подальше от чужих взглядов, полных показного сочувствия, а на самом деле безразличных к ее горю. Люди Мира, привыкшие к урбанистической культуре, предпочитали девственной красоте заповедника псевдоприроду городских скверов. Сейчас это не огорчало Джонамо, как прежде. Ей хотелось скрыться от всех, раствориться в природе. Хотелось лечь в траву, стать былинкой - одной среди множества подобных. И ни о чем не думать...
Мысли воспринимались, как физическая боль. Они концентрировались на утрате, сведенные в одну точку увеличительным стеклом воспоминаний. Это были светлые воспоминания. И тем большее страдание причиняли теперь, когда связанные с ними события навсегда остались в прошлом.
Память собирала воедино лучи света, но трансформировала его в беспросветную черноту. И не ослепительный зайчик согревал душу - вязкий холод заполнял ее, вытесняя остатки тепла, вымораживая ростки жизни.
Глухо шумела листва гигантских аугарий, и Джонамо подумала, что вот так же они переговаривались и до ее рождения, и несколько веков назад, а их предки и миллионы лет назад, когда на Мире еще не существовало человека, и вся планета представляла собой сплошной заповедник. Но будет ли слышен здесь шелест листвы через сто лет? Не сочтут ли люди излишним само существование последнего из заповедников - Оультонского национального парка, как именовали его в те, уже далекие, времена, когда Мир был разделен на сотни больших и малых стран?
Рыжий лисенок вырвался из чащи и стремглав бросился к Джонамо. От неожиданности она вскрикнула. В шаге от нее лисенок круто изменил направление, отбежал, снова метнулся вперед, затем опять назад, выписывая звездчатую фигуру, лепестки невидимого цветка, в центре которого замерла ошеломленная женщина.
"Он голоден", - поняла, наконец, Джонамо и пожалела, что не захватила с собой ничего съестного, хотя все эти дни ей было не до еды.
Она даже удивилась, что может еще испытывать какие-то чувства, кроме душевной боли. Ей захотелось вдруг взять на руки живой огненно-рыжий пушистый комок, прижать к груди и гладить, гладить, гладить мягкую, остро пахнущую шерстку.
- Иди ко мне... ну, иди же!
Но лисенок не давался в руки, а лишь продолжал метаться вокруг Джонамо, то ли действительно выпрашивая пищу, то ли играя.
Послышался низкий, быстро приближавшийся гул. Женщина машинально повернула голову и увидела большой сигарообразный гонар, который несся по просеке, пригибая траву воздушной струей. Джонамо сделала шаг назад, но в этот момент ее взгляд упал на лисенка. Ошеломленный, а возможно, и парализованный необычным звуком, он, вместо того чтобы убежать, замер, распластавшись поперек дороги.
Подчиняясь не рассудку, а властному подсознательному импульсу, Джонамо кинулась к лисенку, схватила его и, поскользнувшись, упала ничком. В тот же миг над головой ухнуло, по лицу промчалась струя теплого воздуха, а затем, невдалеке, послышались следующие друг за другом глухие удары, словно что-то грузно шлепнулось, подпрыгнуло, снова шлепнулось, и так несколько раз.
Она разомкнула веки, не выпуская прижавшегося к ней лисенка, попыталась встать, но, ступив на поврежденную при падении ногу, ойкнула и вновь опустилась в траву.
- Вы живы? - раздался встревоженный голос.
Джонамо подняла голову. На краю просеки неуклюже раскорячился гонар с осевшими амортизаторами.
- Вы живы? - повторил, подбежав, немолодой человек. На его гладком лбу под прядью волнистых серебряных волос виднелась свежая ссадина.
- Вот, - она виновато протянула ему лисенка.
- И из-за этого вы рисковали жизнью? - изумленно спросил седоволосый.
Джонамо выпустила животное. Лисенок, потряхивая головой, сделал несколько неуверенных шагов, потом ринулся прочь.
- Теперь он будет жить, - все еще виновато сказала Джонамо.
- Ну, знаете... А о себе вы подумали? Еще бы миг и... Никогда больше так не делайте!
- Иначе я не могу.
- Вот как? - он с интересом взглянул ей в глаза, но, словно обжегшись, отвел взгляд. - Оказывается, есть еще на свете такие... такие...
- Договаривайте, не стесняйтесь!
- Да нет уж, пожалуй, ни к чему. Покажите ногу. Ничего страшного, обыкновенный вывих. Придется чуточку потерпеть. Все! А вы молодец, даже не вскрикнули. Вставайте. Ну, как? Можете ступать?
- Кажется, могу. Спасибо вам...
- Чего ради вы забрели в такую глушь? Не выберетесь. Подвезти?
- Не надо, я сама.
- Как знаете.
Человек с серебряными волосами, не оборачиваясь, пошел к гонару.

2
Стром
Он проснулся среди ночи, словно от кошмара, но так и не смог вспомнить, что ему снилось и снилось ли вообще. Нет, не кошмар, а острое чувство утраты вырвало его из глубины сна. Оно не оставляло Строма с тех пор, как он оказался здесь, на Утопии. Пора бы привыкнуть! Однако не привык и вряд ли когда-нибудь привыкнет...
Стром провел руками по телу, задержавшись на глубоких рубцах, которые избороздили его еще в молодости. Взорвался хронокомпрессор - нельзя было запускать на свой страх и риск неотлаженную экспериментальную установку. Поторопился...
Как часто он спешил, когда следовало выждать. Поспешил жениться, точно боялся никогда более не встретить женщину. И многие годы жил бок о бок с совершенно чужим, даже чуждым человеком...
Стром прислушался к себе: ничего не болело, сердце билось размеренно. Тишина. Транквиллор в положении "Полный покой". А покоя нет.
Он нащупал сенсор хранителя. Высветилась вязь абсолютограмм. Все зеленые: организм в норме. Казалось бы, к чему думать о здоровье, если жизнь, по существу, кончилась? Какая разница, когда умереть - через двадцать лет или сегодня, - ведь ничего полезного для людей он уже не совершит. Да и разочаровался он в людях. Вымерли они, что ли, остались одни людишки...
И не внове для него это тягостное чувство. Так что же ты разволновался, Стром? Предчувствуешь надвигающуюся беду? Но подумай сам: большей беды, чем та, что постигла тебя, не существует!
Стром выпил глоток бенты, решил было включить гипнос, но передумал. Покряхтывая, встал, потер онемевшую поясницу. Подошел к стене, мысленно задал зеркальное отражение, всмотрелся.
Перед ним стоял Стром-двойник, глядел в упор, изучающе, недружелюбно. Аскетическое, с глубокими, словно вырубленными, складками около тонких, бесцветных губ лицо, желтая пергаментная кожа туго обтягивает острые скулы. Под глазами мешки, а сами глаза васильковой синевы, не успевшие отцвесть, помутнеть. Волосы серые, с тусклым отливом. Высокий лоб с пролысинами. Сросшиеся клочковатые брови. Морщины.
- Паршиво выглядишь, - брезгливо сказал Стром, - Никогда не был красавцем, но сейчас... Мумия, ожившая мумия! Смотреть тошно. Ну, что уставился? Пошел вон!
Стром вышвырнул двойника, а стене приказал распахнуться настежь. Открылось усеянное звездами, еще не начавшее светлеть небо.
С изначальной остротой он ощутил отчаяние.
"Боже, куда меня занесло! Зачем? Кому нужно мое одиночество?"
Душу пронзало нелепое, карикатурное нагромождение светил. Напрасно искать в нем Эллипс, Добрую стаю, Дельту - их нет... Вернее есть, но изуродованные до неузнаваемости непривычным ракурсом. Мешанину звезд пытались отождествлять с созвездиями Мира, но привычные названия звучали кощунственно, как если бы святым словом "мать" удостоили ненавистную мачеху. Оттого и отпали, не прижившись, имена-фальшивки, оставив после себя шрамы - кодовые сочетания букв и цифр, не вызывающие эмоций.
Стром отыскал взглядом особенно дорогую ему звездочку. Как бы плохо он ни разбирался в астрономии, ее-то не перепутает ни с одной другой.
Вспомнилось древнее предание:
"Два бога - Светоч и Крыса - вступили в спор: быть людям бессмертными, как Светоч, - уходить и возвращаться, - или смертными, подобно крысам, - отжив, исчезать навечно? Крыса победила. Поэтому люди смертны".
Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир - родная планета, на которой Стром провел лучшую часть жизни, нет, всю жизнь, потому что не живет он сейчас, а существует. Душа его осталась на Мире, тело же перенесено в некие райские кущи, созданные добрым человечеством для таких неудачников, как бывший футуролог Стром.
Он выбрал своей профессией охрану будущего. И пока изображал его в розовых красках, пользовался известностью, признанием и почетом. Когда же разглядел тучи, сгущавшиеся над человечеством, сразу же стал не нужен.
- Ваше учение нарушает общественную устойчивость, - сказал ему тогда Председатель Всемирного Форума, седоголовый мальчишка, один из массы, поставленный над нею волей компьютеров. - Люди должны жить с уверенностью в завтрашнем дне. Иначе этот день не будет радостным. Так и сказал: "... не будет радостным!", как будто радость - самоцель для человечества...
Да, Крыса победила, и люди, черт возьми, смертны!
Далеко отсюда Светоч и обращающийся вокруг него Мир... Далеко... Маленькая планетка приняла то, что осталось от Строма после разговора с Председателем. Уютная, с пониженной силой тяжести, благодатной природой, разреженным, но богатым кислородом воздухом. С целительными излучениями - эманацией здоровья и бодрости. Планета-заповедник - полная противоположность Миру. Музей неоскверненной флоры, воплощение идиллии, свершившаяся утопия. Так, собственно, она и названа - Утопия... Не слишком оригинальное название! Но, с другой стороны, отчего не быть Утопии, если в ней возникла необходимость?
А дома сейчас весна. Ранняя, бурная, короткая. По утрам царит прохлада, а днем Светоч пылает ярко и жгуче, словно уже началось лето. Аромат гнолий на морском побережье смешивается с йодистым запахом водорослей, образуя пряный, насыщенный отрицательными ионами кислородный коктейль, который, думал Стром, можно не только вдыхать, но и пить крупными вкусными глотками.
Еще не вскрылся лед на Ртыше и Уне, но наверняка стал уже рыхлым, ноздреватым, а на лесных полянах появились проталины, заструились ручьи, проглянули подснежники, стремясь опередить в цветении специально выведенные сорта ранних гнолий. Впрочем, много ли их осталось, лесов?
В городах, с искусственным климатом и программируемой погодой, весна, конечно, не так заметна... Лишь сезонные флуктуации моды свидетельствуют, что она в разгаре.
И всего этого Стром лишился, то есть лишил себя!
Он зримо представил Мир - гордую, величественную планету, непотопляемый корабль в волнах космоса. Представил всю целиком, точно огромный глобус. Три световых часа... Что значит это расстояние при нынешней технике? Планета-пригород - вот как называют Утопию... Но какая же бездна отделяет от Мира его, Строма!
Столетия назад человечество балансировало на зыбкой грани ядерной войны, напоминая каскадера, вытворяющего немыслимо опасные трюки, в которых азарт, корысть и амбиции преобладали над разумом. Каскадер, как ни странно, остался жив, но не милость ли это судьбы? А милости не могут повторяться бесконечно...
Потом чуть было не произошла экологическая катастрофа: столько лет человечество с присущей ему настойчивостью разрушало среду обитания! В последний момент сумели предотвратить. И опять-таки посчастливилось...
Чудом спастись от последовавшей затем генетической катастрофы, когда людей поразила эпидемия мутаций - результат повысившегося их же стараниями радиоактивного фона. С какими проблемами, и в первую очередь этическими, пришлось тогда столкнуться!
Но спаслись же, не правда ли, Стром? Выжили. Двинулись вперед. Достигли изобилия и процветания. В исторической дали остались войны и классовые битвы. Трудно поверить, что когда-то существовали государства, границы, военные и политические блоки, расовая и религиозная рознь.
Плывет Мир в океане Вселенной, экономически обновленный, свободный от насилия, эксплуатации человека человеком...
Так, значит, прав Председатель, а не ты, Стром? К чему паниковать раньше времени? Надо будет, выстоим. Привыкать нам, что ли? Плюнь на все. Радуйся: здесь твое существование продлится на долгие годы. Только не думай. Ни о чем не думай!
В тебе все еще кипит обида? Оттого, что ты на Утопии, а не на Мире? Оттого, что обошлись без тебя, даже не заметили твоего исчезновения?
"Да, - вынужден был признать Стром, - отчасти это обида. Но прежде всего на самого себя. С каким глупым энтузиазмом я принял а свое время идею Утопии! Считал: меня-то она не коснется. Утопия для уставших от жизни, неспособных приносить общественную пользу. Для тех, кто вступил в конфликт с настоящим. Хотите отдыха - получайте!"
С досадой вспоминал Стром и ту, последнюю, встречу с Председателем, и все последовавшие затем свои поступки, вызванные ущемленным самолюбием.
Он считал и продолжает считать себя правым. Но, оказывается, правота - понятие относительное. Прежде его правоту признавали безоговорочно. Стром привык к уважению, к тому, что ему прощают резкости. Он позволял себе капризничать, выдвигать условия, а то и ультиматумы. До поры сходило... И вот впервые ученый, известный своими стимул-прогнозами - безошибочными заглядами в будущее, - столкнулся с непониманием, несогласием, и как ему казалось, пренебрежительным отношением к его самому дорогому, выношенному не только умом, но и сердцем детищу, - энтропийной теории дисбаланса.
Вот тогда-то Стром и решился на демарш: объявил, что намерен переселиться на Утопию. Был уверен: как всегда, начнут отговаривать, упрашивать. Но этого не случилось.
- Как решите, так и будет, - твердо сказали ему.
Обратного пути не могло быть. Не умел Стром признавать ошибки, идти на попятную. Хорошо хоть жена не изъявила желания последовать за ним, неудачники были не в ее вкусе.
Свершилось. Он на Утопии. И никто не вспоминает о нем на Мире...
Звездолеты доставляли все необходимое для безбедного существования утопийцев: крупных заводов здесь не строили, планета-заповедник была и планетой-потребителем.
Сюда прибывали люди разных возрастов, но в чем-то одинаковые судьбами: неудача или разочарование, усталость или равнодушие служили своеобразным пропуском на Утопию.
В глазах новичков обреченность боролась с надеждой. Так смотрят те, кто сжег за собой мосты: возврата нет, а что впереди - неизвестно...
Для Мира было накладно содержать на иждивении целую планету, вкладывать колоссальные средства в предприятие, не приносящее выгоды. Но общество достигло столь высокого и совершенного благосостояния, что могло позволить себе такую роскошь. Утопия как бы символизировала самим своим существованием право не подчиняться воле большинства, выбирать тот образ жизни, который пожелает индивид.
Свобода выбора смягчала ограничения, неизбежно накладываемые на личность коллективом. Отныне подчиненность личности коллективу, индивида массе людей стала делом сугубо добровольным. "Человек и человечество равноправны" - в этом несколько напыщенном девизе видели сокровеннейший смысл Утопии...
Но не гордость за реализованное право выбора, а горькое осознание того, что он исключен из формулы человечества, словно величина бог знает какой малости, которой можно безболезненно пренебречь, испытывал сейчас Стром.
Если бы он снова захотел посмотреть на себя со стороны, ненароком, без психологической подготовки, то увидел бы по-детски незащищенного, нестарого еще человека с лицом мученика и слезинками в потухших глазах. И этот человек разительно отличался бы от непреклонно-хмурого двойника, глянувшего на него из Зазеркалья.
- Я никому не нужен, - прошептал Стром. - Все мы крысы, переспорившие Светоч...
Он отвернулся от звезд, и стена за его спиной бесшумно сомкнулась. Глоток бенты, минута раздумья, но уже не философского, не о жизненных идеалах, не о перенесенных обидах и совершенных ошибках, обыкновенного вялого раздумья, в какое погружается человек, разбуженный среди ночи и не знающий, то ли одеваться, то ли попробовать заснуть снова.
Мягко зашуршал гипнос: нужно беречь силы - впереди еще один день постылой жизни.

3
Джонамо
- Доктор Нилс, я так рада вам! - крупная женщина с увядшим, но все еще миловидным лицом, распахнув руки, словно для объятия, шагнула навстречу вошедшему - человеку преклонного возраста, одетому в опрятный черный костюм.
- Вот уж не думал... - смущенно проговорил старик. - Сколько же мы не виделись? Поди, лет двадцать!
- Двадцать один. Как раз сегодня двадцать первая годовщина смерти мужа... - Глаза женщины наполнились слезами.
- Не надо! - умоляюще воскликнул доктор. - Поверьте, я... до сих пор не могу себе простить...
- А что вы могли сделать? Серпентарную чуму только-только завезли из космоса. Лекарств от нее тогда не было.
- Самое обидное, что через месяц синтезировали вакцину. Ах, если бы...
- Такая уж у него судьба... Но как вы могли подумать, что я виню вас в том, что не смогли вылечить бедного Орма? Вы сделали все возможное, рисковали собственной жизнью, ведь ничего не стоило заразиться, и тогда...
- Пустое, я выполнял долг. Скверно выполнял. Ну да что было, то было... Чем я обязан приглашению?
- Мне нужна ваша помощь, доктор Нилс.
- Моя помощь? - удивился старик. - Но почему вы не обратились к меомедам?
Женщина брезгливо поморщилась.
- Не верю в кибермедику.
- Вот и напрасно, - огорчился доктор Нилс. - Специализированные медицинские компьютеры с меонным интеллектом как диагносты намного превосходят нас. Профессия врача вымирает, туда ей и дорога! Так что, милая Энн, ваша неприязнь к меомедам...
- Выслушайте меня, доктор! Я не решилась бы вызвать вас, если бы речь шла о моей болезни. Но меня беспокоит Джонамо...
- Джонамо? Ваша дочурка? Крошка Джонамо, изящная, как стрекозка... Тогда ей было годика три? Так что с ней стряслось?
- Вот именно стряслось! - слезы снова заструились по щекам Энн. - Год назад у нес погиб муж. Он был в космическом патруле.
- Крил? - выдохнул старик. - Так это Крил! Говорили, он нарушил какие-то правила...
- Я плохо разбираюсь в этом. Джонамо считает, что Крил совершил подвиг. Когда на пути к Амре пошли вразнос реакторы, он бросился в горячую зону.
- Но ведь автоматы сами сделали бы все необходимое!
- Не знаю! Ничего не знаю! "Главное, Крил не изменил своим принципам, нашим принципам", - так сказала Джонамо. И это были ее единственные слова, когда она узнала о гибели мужа. Потом замкнулась. Как будто заперла душу на замок, а ключ уничтожила.
- Это пройдет, - успокоил доктор.
- Не знаю... - повторила Энн. - Джонамо не такая, как все. Крил называл ее "моя инопланетяночка", не раз говорил, что она словно спустилась на Мир с горных высей пространства и времени - то ли из прошлого, то ли, наоборот, из непредставимого будущего.
- Крил был старше ее?
- Да, вдвое. Они и поженились-то не как все. Отказались от компьютерного прогноза и теста на совместимость, проигнорировали генный контроль.
- Значит, любили друг друга, - со странной интонацией произнес доктор Нилс. - Сейчас это большая редкость... Большинство людей понимают любовь утилитарно.
- Только любовь?
Старик промолчал.
- Теперь вы видите, что случай с Джонамо совершенно особый? И все еще считаете, что нужно обратиться к меомедам?
- Да нет, не считаю. Но мне нужно подумать. Помолчим немного, хорошо?
Наступило продолжительное молчание. Казалось, доктор Нилс рассматривает комнату, подолгу останавливаясь взглядом, то на старинном столике с изогнутыми ножками, то на кристаллотеке, вмещающей по меньшей мере сто тысяч томов, спрессованных в микроскопические мнемоблоки, то на объемный портрет стройного моложавого мужчины - такие "фантомные", имитирующие натуру изображения были в ходу четверть века назад. Но все это лишь проплывало в сознании старого доктора, не вызывая ассоциаций.
И вдруг его взгляд задержался на полированном деревянном предмете, контуры которого едва угадывались в затемненном углу комнаты. Нилс приблизился к нему. Под пальцами, привыкшими к безразличной прохладе пластокерамики, древесина налилась теплом и, казалось, чуть шевельнулась, оживая.
- Что это? - спросил старик.
- Наша семейная реликвия, старинный звуковоспроизводящий аппарат, - пояснила Энн. - Ему больше ста лет.
- И он... работает? - заинтересовался Нилс.
- Вряд ли. По крайней мере, на моей памяти его не включали. А что, это важно?
- Вы позволите? Я попробую...
- Да, конечно, - в голосе Энн прозвучали нотки обиды, но старый доктор не обратил на это внимания или сделал вид, что не обратил.
- Вот мы его сейчас полечим... - бормотал он, раскрывая чемоданчик с миниатюрной диагностической аппаратурой, инструментами и лекарствами, словно перед ним был измученный болезнью человек. - А знаете, я ведь прежде, чем стать врачом, зарабатывал себе на хлеб... хе-хе!.. ремонтируя антикварные приборы. Это легче, чем ремонтировать людей, уж вы мне поверьте.
- Я не понимаю! - не выдержала Энн. - Неужели сейчас, в такую минуту...
- Вы уж простите стариковскую причуду. Да и не совсем это причуда. Вот мы его включим и посмотрим, что из этого выйдет. Да, кстати, Джонамо дома?
- И да, и нет.
- Как прикажете понимать?
- Сама Джонамо здесь, а ее душа... Словом, включайте, не стесняйтесь. Пусть все сотрясается от грохота, она не услышит.
- Посмотрим, - проговорил доктор, поворачивая пусковой рычажок.
Комнату наполнили мягкие мелодичные звуки. Они медленно набирали силу, искали и находили друг друга, соединяясь в созвучия. Лавина звуков ширилась, и встречная волна, зарождаясь в сердце Энн, стремилась им навстречу.
Внезапно женщина вздрогнула. Проследив за ее взглядом, Нилс обернулся. На пороге, отодвинув рукой тяжелую портьеру и держась за нее, стояла красавица - так определил старый доктор, хотя сразу же отметил, что ничто в ней не соответствовало классическим канонам красоты: острые плечи, высокий выпуклый лоб, над ним копна темных волос.
Глаза удлиненные, черные, немигающие были устремлены на Нилса, и тот с трудом выдерживал их проницательный взгляд. Лицо, словно списанное с древних миниатюр: черты ломкие, кожа смуглая, гладкая, без румянца и, контрастом, яркие пунцовые губы и черные, полукружьями, брови.
Порознь все это показалось бы ему неправдоподобно утрированным, а в совокупности создавало впечатление человеческой глубины и значительности, поразительной одухотворенности и непохожести на других людей.
"Вот тебе и стрекозка!" - подумал он.
- Я помню вас еще ребенком, Джонамо.
- И я помню вас, доктор Нилс.
- Рад это слышать. Вы... любите музыку?
- Нет.
- Неужели эти звуки оставляют вас равнодушной?
- Но разве они музыка? Я понимаю под музыкой разновидность математических игр. Ее создают по образцу компьютерной программы. Разница лишь в том, что вместо обычного дисплея используется электронно-акустическая система, звукотрон.
- Бедные люди, до чего они дошли! - прошептал про себя доктор, но Джонамо расслышала.
- Вам жаль людей? Разве люди нуждаются в жалости?
- Кроме музыки разума, - уклонился от ответа Нилс, - есть еще музыка чувств, воспринимаемая сердцем. Увы, сейчас ее мало кто способен услышать...
- Это она?
Энн изумленно посмотрела на дочь: впервые за целый год Джонамо проявила к чему-то интерес!
- Да, вы слышите настоящую музыку. А то, что считали музыкой, ничего общего с ней не имеет. Чтобы творить такую "музыку", достаточно навыков общения с компьютерами. А этими навыками обладают все. С младенческих лет. Потому что единственной обязательной грамотностью осталась грамотность компьютерная. Из эстетической категории музыка превратилась в интеллектуальную. Главным сделался формальный подход: как поизощреннее составить программу, чтобы получился музыкальный кроссворд, сложнейшее дифференциальное уравнение, чреватое неслыханными звукосочетаниями!
- Как все это неожиданно... - словно самой себе сказала Джонамо.
- Неожиданно для вас, - уточнил Нилс. На самом же деле ничего неожиданного в перерождении музыки нет. Когда-то искусство было камертоном культуры, а эмоции - ее движущей силой. Музыка вдохновляла людей на благородные поступки. Концертам сопутствовали особая приподнятость атмосферы, шумные аплодисменты, крики "браво" и цветы...
- Я читала, что это объяснялось искусственно создаваемым экстазом.
- Скорее, взаимодействием биополей музыканта и публики. Их резонанс замыкал накоротко души того, кто играл, и тех, кто слушал.
- Как же случилось, что люди утратили это душевное богатство?
- Трудный вопрос... - покачал головой старый доктор. - Проще всего сказать, что люди стали суше, рациональнее. Но почему? Склонен винить в этом науку. Возьмем, к примеру, все ту же музыку. Столетие назад научно-технический прогресс наделил ее электронным могуществом. Электроника позволяла музыкантам обходиться минимумом средств при максимуме звуковых эффектов. Казалось, в развитии музыки обозначились новые горизонты. Хе-хе! Если бы так... Сначала в дополнение к обычным музыкальным инструментам стали использовать электронные синтезаторы, которые могли неотличимо имитировать любой тембр. Потом предприимчивые... музыкоделы сообразили, что незачем копировать звучание отдельных инструментов: синтезатор мог заменить весь оркестр.
- Разве это плохо?
- Само по себе нет. Но человек оказался уязвимым звеном системы. Даже виртуозы не были способны реализовать все возможности синтезаторов. И вот синтезатор дополнили компьютером. Теперь исполнитель лишь наигрывал мелодию, а все остальное - аранжировку, транспозицию, транскрипцию - выполнял компьютер, непосредственно управлявший синтезатором.
- А что было потом? - спросила Джонамо.
- Кто-то решил, что музыка не нуждается ни в композиторах, ни в исполнителях... Хе-хе! Остальное вам известно.
Доктор Нилс умолк, и они еще долго вслушивались в певучие, наполненные грустью и удалью звуки, доносившиеся из старинного звуковоспроизводящего устройства и странным образом заполнявшие комнату так, словно их порождало бесконечно емкое пространство.
- Так вот какова музыка... - задумчиво произнесла Джонамо. - А как называется инструмент, на котором сейчас играют?
Нилс не удивился, что Джонамо воспринимает запись столь непосредственно, забывая о вторичности исполнения, словно именно сейчас, для нее, играет давно умерший музыкант.
- Это рояль... - ответил он, помедлив.
- Как вы думаете, доктор... я могла бы... вот так?
- Игре на рояле нужно долго учиться. И учить вас... хе-хе!.. некому. Перевелись учителя-то! А компьютеры... им это не под силу. Вот если вы сами...
Словно искра сверкнула в глубоких черных глазах Джонамо.
- Я научусь, доктор Нилс, обещаю вам!

4
Игин
Еще недавно он был управителем крупнейшего индустриала. Десятки тысяч людей и миллионы роботов прямо или косвенно подчинялись ему. А начинал Игин с низов, работал доводчиком меоинтеллектов, структур-инспектором. Шумный, общительный - таким знали его друзья. Честолюбивый, энергичный, упорно пробивающийся к цели - такова была вторая сторона игинской натуры.
Он недолго довольствовался рядовой своей работой, подталкивала уверенность, что способен на большее. Между тем на Мире высокое положение не давало ни привилегий, ни материальных преимуществ. К ним Игин и не стремился: руководить было его душевной потребностью. Не ради выгоды, а для самоутверждения рвался он ввысь.
Чтобы занять соответствующий его стремлениям пост, одного лишь желания не хватало. Требовалось подтвердить компетенцию, доказать способность заниматься высоко-ответственным трудом.
Давно уже не существовало аттестатов, дипломов, ученых степеней и званий. Исчезла профессия преподавателя: не было ни школ, ни университетов. Начиная с раннего детства, с первого младенческого крика, обучение и воспитание осуществляли компьютеры. Человек - так считалось - не мог соперничать с ними на педагогическом поприще.
Каждого обучали по индивидуальной программе, темпы обучения зависели от способностей ученика. Компьютеры отличались беспредельным терпением и фантастической гибкостью: по ходу дела они непрерывно совершенствовали и видоизменяли программу, если надо, вовремя отступали на шаг, а при малейшей возможности вырывались на два.
Сами знания стали специфическими: к чему загромождать память человека сведениями, которые при необходимости легко получить из информационного центра? Зачем запоминать математические теоремы, формулы, правила действия? Достаточно научиться общению с компьютером, умению ставить перед ним задачи, а как уж он их будет решать - его дело!
Пользуясь личным информ-компьютером, можно было сделать любой запрос, заказать необходимую вещь, пройти тест, участвовать во всевозможных конкурсах, чемпионатах, викторинах, а самое главное - во всемирных референдумах.
Компьютеры на основании тестов рекомендовали, какую выбрать профессию, однако каждый человек решал без принуждения, последовать совету или нет. Впрочем, немногие отвергали рекомендацию компьютера, воплощавшую безошибочную электронную мудрость. Противопоставить ей можно было только интуицию.
Когда-то об автоматизации говорили применительно к технологическим процессам, теперь - к процессу мышления. Надо ли передвигаться пешком, если есть гонары? Имеет ли смысл утомлять мозг перебором неадекватных решений, если адекватное мгновенно выдаст компьютер?
Торжествовал пресловутый принцип "черного ящика": неважно, что там внутри, главное - конечный результат, и не все ли равно, как он получен? Оставьте промежуточные выкладки компьютеру!
Мозг Игина как бы сросся с компьютером в органическую общность. Именно этим объяснялся его стремительный успех. Пройдя подобающие тесты и победив на конкурсах, совсем еще молодой человек стал управителем роботизированной линии, затем цеха-автомата, киберзавода, объединения и, наконец, индустриала.
"Не останавливаться! Только вперед!" - было девизом Игина.
А годы шли. Поседела голова, прибавилось грузности. Все более громким и уверенным становился голос, хотя и прерывала его одышка. Однако Игин по-прежнему считал себя молодым и на здоровье не жаловался.
- У нас в роду до восьмидесяти стеньгу гнули, - самодовольно говаривал он, делая руками замысловатое движение.
На шее у него при этом вздувалась вена, а лицо багровело. Но редко кто знал, что такое стеньга, а тем более зачем и как ее гнут.
Властным человеком был Игин. И если бы компьютеры могли кого-то побаиваться, то этим человеком оказался бы Игин. Поймав их на промахе (а так, правда, редко, но бывало), он радовался и нахваливал себя: "Ай да Игин, вот молодец, вот умница!"
Легко поддавался на лесть. Льстецы были теперь редкостью. И хвалили Игина большей частью искренне. Впрочем, иногда, чтобы доставить приятное: знали за ним эту маленькую слабость.
Дома Игин становился другим, неузнаваемым человеком. Куда девалась властность! Жену боготворил, называл ласкательными именами.
Природа как бы поляризовала Игина и на одном, служебном, полюсе сосредоточила энергию, талант, волю, а все слабости отнесла на второй, домашний. Дом держался на жене. Игин отличался рафинированной непрактичностью в личной жизни. Бытовые дела ставили его в тупик. Дома он и шагу не мог ступить по собственному усмотрению: любую мелочь согласовывал с женой.
Она была комендантом игинской крепости, хотя обороняться ни от кого не приходилось. Детей так и не завели, тем нежнее относились друг к другу. Жена умела создавать уют, заряжавший Игина той неизвестной, но весьма эффективной формой энергии, которая переворачивала горы на работе. В этом он убедился позже, когда жены не стало...
Несчастье случилось неожиданно, на следующий день после игинского юбилея. Видно, переволновалась жена: ей все казалось, что юбилей проходит недостаточно торжественно, она вмешивалась в действия распорядителей, спорила с ними, хваталась за сердце. А меомеды не уследили, не приняли вовремя спасительных мер. Вот и верь после этого кибермедике!
Юбилей отпраздновали пышно. Даже несколько старомодно, в угоду жене Игина: люди отвыкли от церемоний. А тут поток поздравительных адресов в декорированных под старину папках, живые цветы, речи... Прослезился даже Игин. А после слов Председателя Всемирного Форума: "Вы эталон современного человека!" едва не разрыдался.
Не думал не плакавший с детства Игин, что следом за этими слезами радости придут слезы горя...
Вышибла беда из привычной жизни. Домой Игин не ходил, боялся не вынести зияющей пустоты. Ночевал в кабинете. На люди не показывался, отгородился от всех стеной автоматики. Тайком синтезировал спирт и глушил им изнуряющую боль.
Вмиг постарел, исхудал, стал ниже ростом. Не осталось и следа от благодушной улыбки, лицо обрюзгло, глаза покраснели и теперь постоянно слезились. Он перестал следить за собой, подолгу ходил небритым, в помятой одежде.
Жена не признавала домашних роботов, все делала сама. Лишившись ее заботы, Игин оказался один на один с бытом, и это повергло его в растерянность. Однако он принципиально не хотел изменять заведенный женой порядок.
А тут очередной конкурс. Никто не догадался перенести его хотя бы на полгода. Впрочем, если бы и догадался, то все равно не смог бы ничего изменить: правила должны соблюдаться, несмотря ни на что! Компьютеры же, с их безупречной и столь же бесстрастной объективностью, и не рассматривали беспрецедентный случай: это не входило в их обязанности.
Не ведал привыкший побеждать Игин, не допускал даже после сокрушившей его беды, что потерпит первое в своей жизни поражение и уже вскоре будет далеко от Мира...
Последние недели мирской драмы Игин вспоминал со стыдом и отвращением: его жалели, старались приободрить. Отводя глаза, притворно завидовали:
- Будете жить в свое удовольствие, сами себе хозяин!
Игину претила фальшь, но он через силу пытался соблюдать правила игры:
- Да уж, наотдыхаюсь досыта. Сто лет мечтал!
На прощальной церемонии, настолько отличавшейся от недавнего юбилея, что возникшая по контрасту параллель потрясла бывшего управителя. Председатель Всемирного Форума произнес краткую речь.
- Сегодня мы провожаем на заслуженный отдых одного из выдающихся деятелей нашей индустрии, который покидает Мир, словно чемпион большой спорт. Вы отдали всего себя людям, дорогой наш...
"Всего себя..." - с болью отдалось в мозгу Игина. Он-то был уверен, что далеко не всего, и сожалел о поспешном заявлении, которое сделал сгоряча на следующий день после конкурса: мол, желаю отдохнуть и забыться вдали от Мира, в идеальных для этой цели условиях Утопии. Сказал и ужаснулся тому, что говорит. Но было поздно.
Отдыхать Игин не умел и на новом месте не знал, куда себя деть. Пытался анализировать причину поражения. Печальное стечение обстоятельств? Да, но не только. Необъективность жюри? Какое там жюри! Конкурсными делами ведают компьютеры, а они не знают пристрастий. Значит, причина неудачи в нем самом.
"Все верно, - убеждал себя Игин. - Самое время уступить дорогу молодым. Им жить, мне доживать. Я же старик!"
Но что-то противилось в нем этим рассуждениям. Вопреки возрасту Игин не хотел, да и не мог считать себя стариком. Сознавал, что не исчерпана до дна его сила, все еще свеж мозг, остра память. А накопленный за годы управительства опыт? Разве можно сбрасывать его со счетов?
Провал на конкурсе в какой-то мере сыграл роль допинга. Смерть жены отодвинулась в прошлое. Ему удалось на время взять себя в руки. Никто из провожавших Игина на Утопию не догадывался, каких усилий стоило это бывшему управителю...
Увы, он продержался недолго. От философских рассуждений легче не стало. В голове, а главное в душе, по-прежнему царил сумбур. Если бы можно было возвратиться на Мир, он бежал бы с Утопии, не раздумывая. Но стыд и самолюбие накладывали запрет на возвращение.
Через месяц он впал в самую настоящую черную меланхолию, почище той, что сразила его после смерти жены. Бездействие было непереносимо. Малейшая мелочь вызывала приступ раздражения. Транквиллор не помогал.
Едва начинало смеркаться, Игин включал гипнос на полную силу и проваливался в глубокий, беспамятный сон. Вставал поздно. Завтрак, поданный роботом в постель, проглатывал машинально, не чувствуя вкуса. День отбывал, как повинность. Ни с кем не общался. Понимал: долго так продолжаться не может...

5
Благословение музыкой
Джонамо заново открывала для себя музыку. Раньше она не догадывалась о ее истинном предназначении. А музыка, оказывается, вовсе не результат математических изощрений. Искусство... Как жаль, что позабыто это волнующее слово! И как жаль, что музыка в высоком, истинном смысле перестала быть непременной принадлежностью жизни! Насколько обеднели люди, лишив себя подлинной музыки, и прав доктор Нилс, жалея их...
Нужно вернуть людям музыку! Эта мысль не покидала Джонамо. Музыка стала для нес источником нравственной силы, если не снимала с души, то, по крайней мере, облегчала тяжесть утраты...
Она часами слушала старинную инструментальную музыку, и не в компьютерном переложении, а в записях-оригиналах. Оказывается, любую из множества сохранившихся звуко- и видеограмм знаменитых музыкантов прошлого можно запросить из информационного центра по личному каналу! Джонамо это просто не приходило в голову, как и другим людям, за исключением историков и коллекционеров.
Инструментальная музыка отталкивала современников Джонамо своей сложностью, как опера - условностью, поэзия - неопределенностью образов и форм. А люди инстинктивно избегали эмоциональных сверхнагрузок. Их мышление утрачивало образность, становилось все более понятийным. Обретут ли они заново душевную восприимчивость и пылкость - вот что сейчас более всего волновало Джонамо.
Вскоре она сделала заявку на рояль. Не новейший пленочный полифон с шестьюдесятью регистрами памяти, спектролайзером и биотоковым бессенсорным управлением, а допотопный рояль с деревянным корпусом, педалями и клавишами, литой бронзовой станиной, стальными струнами и примитивной механикой.
Робот, принимавший заказ по информу, несколько раз переспросил - понятие "рояль" не было заложено в его оперативную память. Но уже назавтра Джонамо неумело перебирала пальчиками желтоватые, под слоновую кость, и черные, под эбеновое дерево, клавиши. Ни того ни другого не сохранилось на Мире, иначе как в музеях, но аналоги куда более живучи, чем породившие их прототипы.
Словно гигантский океанский корабль в тесной гавани, высился в комнатке Джонамо зеркально-черный рояль.
"Какая громадина! - со смешанным чувством восхищения и досады думала она, привыкшая к миниатюрным, предельно насыщенным функциональными элементами вещам. - Ну и размах! Но сколько здесь свободного пространства, и все так громоздко... Что делать? Попытаться усовершенствовать? Нет, инструмент по-своему совершенен, его формы и размеры сообразны назначению, принципу действия. Подобрать электронный эквивалент? Ни в коем случае! Стоит пойти на уступку современности, и все пропало! Эксперимент должен быть чистым. Никаких новаций! До малейших мелочей - как тогда. Даже одежда и обувь. Вот именно: обувь, чтобы чувствовать педали..."
- Я далек от того, чтобы противопоставлять старину современности, - сказал навестивший ее доктор Нилс. - Дорога прогресса - единственно верный путь для человечества. Нужно лишь подобрать то, что мы невольно растеряли на этом пути.
Джонамо рассчитывала овладеть искусством игры на рояле за месяц. Но ее ожидало разочарование. Управлять роялем оказалось неизмеримо труднее, чем полифоном. Рояль не подчинялся компьютеру, презрительно игнорировал его. Он признавал партнером лишь человека, но и с ним был горд и своенравен, как необъезженный мустанг.
- Хе-хе! - рассмеялся Нилс в ответ на ее жалобы. - Привыкайте к положению ребенка, который учится ходить. Каждый шаг дастся ему с таким трудом, что... Словом, все так и должно быть. Впрочем, вы вправе отступиться!
- Не отступлюсь, - гордо вскинула голову Джонамо, - как бы трудно ни было!
Она затребовала из информационного центра микроматрицы самоучителей игры на фортепьяно. Лабиринты архаических нотных знаков, бесконечные гаммы и этюды, стук метронома с утра до вечера - такой стала жизнь Джонамо.
Лишь четыре раза в день, с неукоснительной точностью, нарушался этот заданный метрономом ритм. Раздвигалась стена, и в комнату входила Энн.
- Пора завтракать - или обедать, ужинать, спать, - доченька.
- Подожди, я сейчас.
Энн грузно опускалась в специально поставленное для нее кресло (Джонамо никогда в нем не сидела, даже в короткие минуты отдыха) и молча смотрела на хрупкую фигурку дочери, склонившуюся над клавиатурой огромного, допотопного инструмента, который по контрасту с ней казался еще больше, вслушивалась в странные, бередящие душу звуки и думала.
В эпицентре ее мыслей всегда была дочь, чья жизнь, похоже, останется неустроенной...
Потом Энн решительно поднималась и уводила Джонамо за руку невзирая на мольбы.
- Кому это надо, так надрываться! Сейчас поешь, отдохнешь немного...
- Для меня это лучший отдых! - в сердцах восклицала Джонамо, но мать была непреклонна.
- Замучит себя, ей-ей, замучит! - плакалась Энн доктору Нилсу, который стал завсегдатаем в их доме, явление по-своему уникальное, потому что люди предпочитали непосредственному общению видеоконтакты при посредстве все тех же информов.
- Успокойтесь, милая Энн, - убеждал Нилс. - Вы же сами пожелали, чтобы я лечил Джонамо. А лекарства... хе-хе... часто бывают горькими. То, чем занимается ваша девочка, исцелит ее. И может быть, не только ее...
Через полгода на смену самоучителям пришли консерваторские учебники и монографии давно ушедшие из жизни музыковедов. Джонамо препарировала кинограммы знаменитых пианистов прошлого, расчленяя движения их пальцев и кистей рук на фазы. Сравнивала, отбирала, разучивала, пока наконец не выработала собственный стиль, взяв все лучшее у своих "учителей" и добавив придуманное ею самой.
Джонамо оставалась современным человеком. И хотя ее вдохновение питалось прошлым, в котором она превыше всего ценила титанов мысли и духа, не были забыты и компьютеры. Манера игры Джонамо складывалась не стихийно и не по шаблону, а была обоснована математически, оптимизирована с позиций науки.
- Поздравляю вас, - сказал доктор Нилс после очередного прослушивания. - Мне кажется... я думаю, вы уже превзошли пианистов прошлого, даже величайших, виртуозностью и выразительностью исполнения. Вот сыграйте еще раз это место...
Необычайной красоты звуки заполнили комнату, расширив ее пределы до высот Вселенной. Что-то колдовское было в них, они вызвали у Энн отклик, граничащий с потрясением.
- Ты губишь себя, доченька! - проговорила та сквозь слезы.
- Я хочу спасти людей, родная моя! - воскликнула в ответ Джонамо, захлопывая крышку рояля.

6
Председатель
Председатель Всемирного Форума был обыкновенным человеком. Более того, человеком, не слишком счастливым, не знавшим личной жизни. В молодости испытал сильное, но оставшееся безответным чувство. Не пожелал подвергнуться психокоррекции, потому что даже неразделенную любовь считал бесценным даром. Эта нравственная патология и связанные с ней переживания остались тайной не только для окружающих, но и для всеведущих компьютеров, иначе не быть бы ему Председателем.
Шли годы, а память о первой и единственной любви не тускнела. Оттого и закрепилась за ним репутация человека, безразличного к женщинам.
- Почему бы тебе не жениться? - спрашивали его близкие друзья, еще когда он не был Председателем.
Он отшучивался:
- Смелости не хватает!
Шутка ограждала его от бесцеремонного заглядывания в душу.
- Неужели вы не нуждаетесь в домашнем уюте, женской ласке, заботе и внимании?
И такое приходилось выслушивать, причем с годами все чаще. Назойливость вопроса коробила Председателя, тем более, что после того, как он занял высший общественный пост, друзей у него поубавилось, а интерес, проявляемый к его персоне посторонними, противоречил этическим нормам, да и вообще вряд ли был искренним.
Председатель отмахивался от вопросов по возможности терпеливо:
- Нет, не нуждаюсь.
Или:
- Подожду, не к спеху.
Но иногда, не выдержав, отвечал резкостью:
- А какое вам, собственно, дело до моей личной жизни?
Был Председатель далеко не стар, но уже и не молод. Подтянутый, просто, но добротно и строго одетый (положение обязывает!), всегда тщательно выбритый, с густыми, волнистыми, рано поседевшими волосами и лицом без морщин, он являл собой образец несколько старомодной или, напротив, только начинавшей входить в моду респектабельности.
Его доступность, которая, однако, вовсе не была чем-то исключительным, мудрая непринужденность в общении и другие, не однажды подтвержденные высокие человеческие качества снискали ему всеобщее уважение. Правда, прямые обращения к нему за помощью, либо с каким-нибудь предложением случались не слишком часто: бюрократизм был давно изжит и большинство вопросов решалось без вмешательства Председателя. Тем не менее он держал под контролем все важные события, происходящие на Мире, однако обладал не властью, а лишь авторитетом: естественными нормами общественной жизни стали народовластие, коллегиальность решений и ничем не нарушаемая гласность.
- Какой я президент! - возражал Председатель, когда, желая подчеркнуть его положение, употребляли это старинное слово. - Всего-навсего слуга общества. Всемирный Форум не принимает законов, указов, постановлений. Мы лишь предварительно прорабатываем вопросы, выносимые на обсуждение народа, а решает он и только он.
Действительно, по отношению к общественному организму Форум играл роль своего рода нервного узла. Связующим звеном между ним и каждым из дееспособных граждан Мира, равноправных членов правительства, служила разветвленная сеть коммуникаций - линий связи, банков информации, компьютеров, взвешивающих и оптимизирующих цепей. А исполнительным органом была иерархия автоматических систем управления и контроля, индустриалов, объединений, киберзаводов, транспортных средств, предприятий жизнеобеспечения и обслуживания, здравниц, зрелищных комплексов...
Общество можно было уподобить колоссальной пирамиде, на вершине которой находился Председатель. Занимаемое им высокое положение не доставляло ему ни удобств, ни привилегий. Оно напоминало положение матроса каравеллы, посаженного на верхушку мачты, чтобы высматривать в бурном океане грозящую кораблю опасность.
И сейчас чувство опасности буквально преследовало его, нарастая день ото дня. А началось это еще несколько лет назад, когда к нему на прием пришел футуролог Стром. Худой, высокий, с лицом аскета и взглядом фанатика, он буквально ворвался в кабинет и, едва поздоровавшись, начал витийствовать:
- Человечеству грозит бедствие. Оно духовно вырождается. Люди во власти вещей, не могут шагу ступить без подсказки компьютеров, утратили чувство нового. И вы, как Председатель Всемирного Форума, несете за это персональную ответственность перед будущим!
Слово "будущее" Стром произнес так, словно речь шла о жестоком и неумолимом судье, готовом покарать Председателя, а заодно и все человечество за смертные грехи.
- Успокойтесь, - мягко сказал Председатель, - ничто нам не угрожает. Вот последние статистические оценки. Смотрите: индекс общественной стабильности... показатель оптимизма... Все превосходно!
- Плевать я хотел на ваши дурацкие индексы и на оптимизм тоже! - завопил футуролог. - Посылки в корне ошибочны! Всем вашим критериям знаете где место? На свалке, вот где!
Лицо Строма напряглось, стало похожим на череп. Острые скулы вот-вот прорвут пергаментную кожу. Синие глаза заволокло тучей, и в ней полыхали молнии.
Председатель с трудом сдержался.
- Говорите по существу!
- Вы делаете все, чтобы общество превратилось в замкнутую устойчивую систему. Но в таких системах неизбежно выравниваются все и всяческие потенциалы! Дураков становится меньше - поздравляю! Однако и гении вымирают, а это уже катастрофа!
- А может быть, сейчас нет нужды в гениях. Такова диалектика нашего развития. Ведь не гении рождают эпоху, а наоборот.
- Какая нелепая чушь! - зашелся в крике Стром. - И после этого вы еще смеете толковать о прогрессе?
- Разве темпы прогресса недостаточны?
- Какого прогресса?! Прогрессируют компьютеры. А люди?
- О чем же вы думали раньше? - не выдержал Председатель.
- Можете бросить в меня камень, - высокомерно ответил Стром. - Да, я не сразу осознал драматизм ситуации. Но теперь, когда завершена моя энтропийная теория дисбаланса...
- Ее суть?
- В процессе эволюции нашего общества усиливается дисбаланс компонентов прогресса. Предельно формализованный научно-технический прогресс вступает в противоречие с прогрессом духовным. Человечество деградирует. Неумолимо растет интеллектуальная энтропия - необратимое рассеяние творческой энергии. Исправить положение может лишь революционный взрыв в сознании людей. Необходимы ломка укоренившихся представлений, коренная перестройка нашего образа жизни!
- Мы пользуемся плодами величайших революций - социальной и научно-технической, - убежденно возразил Председатель. - И эта ваша... ломка будет означать ревизию их результатов!
- Вы окомпьютеризировались настолько, что сами превратились в компьютер! - замахал руками Стром. - Отбрасываете все, что не вписывается в программу. Замечаете лишь то, что хотите заметить. Моя теория дисбаланса...
- Ваша теория нарушает общественную стабильность. А люди должны жить с уверенностью в завтрашнем дне. Иначе этот день будет безрадостным!
Тогда Стром произвел впечатление полубезумного пророка, исступленно предсказывающего гибель Мира. Председатель даже вздохнул с облегчением, когда узнал, что футуролог ретировался на Утопию.
"Революции, междоусобицы, перевороты... Какое счастье, что они позади, - успокаивал себя Председатель. - Человечество устало от них за свою полную потрясений историю. И вот мы добились всего, а главное, справедливости и спокойствия. Достигли совершенного благополучия, поднялись на вершину, вышли наконец на ровную дорогу, которой не видно конца..."
Но червячок сомнения, оставленный в его душе Стромом, шевелился все чаще. И вытравить его не удавалось. Полубезумный футуролог продолжал преследовать Председателя, будил по ночам, навязывал нескончаемый спор, заставлял вновь и вновь осмысливать свои аргументы, поначалу казавшиеся такими неубедительными, даже нелепыми.
Ненавистное слово "дисбаланс" назойливо пристало к Председателю, как иногда привязываются слова глупых песенок, чем глупее, тем крепче. Он тешил себя этой параллелью, но в глубине души сознавал ее шаткость...

7
Нилс
Старый доктор относился к числу людей, кажущихся посторонним скептиками, даже циниками, на самом же деле обладал чувствительным сердцем, был легко раним, отличался редкой способностью сопереживать. Профессия часто сталкивала его лицом к лицу со смертью. Чужой смертью. И всякий раз он испытывал мучительное чувство беспомощности, бессильного протеста, собственной никчемности...
Впрочем, профессия врача медленно, но верно изживала себя. В своих глазах Нилс выглядел мастодонтом. Издевался над собой, неоднократно пробовал покончить с медицинской практикой, уйти на покой, оставив поле боя за шустрыми, не знающими ни сомнений, ни сострадания меомедами.
Он отдавал меомедам должное. Практически неисчерпаемая память делала их изумительными диагностами, а остальное, как известно, вопрос техники. Раскинув сложнейший пасьянс из множества карт с характеристиками жизнедеятельности организма, представив болезнь в виде системы интеграл-дифференциальных уравнений и решив ее, меомеды бесстрастно подводили итог: выздоровление или смерть.
В первом случае на помощь приходила теория оптимизации, подсказывавшая кратчайший путь к исцелению, во втором меомеды видели свою роль лишь в том, чтобы облегчить страдания обреченного.
Нилс же всегда боролся до конца. Даже когда, с точки зрения меомедов, это было бесполезной тратой времени.
В девяноста случаях из ста он оказывался побежденным. Больной умирал, а на сердце Нилса появлялся еще один рубец.
Но изредка ему удавалось обыграть меомедов благодаря нестандартному мышлению и развитой интуиции, которых врачи-роботы были лишены начисто. Для успеха диагностики и лечения они нуждались в прецеденте.
Но встречались беспрецедентные случаи, когда излечение было возможно, однако способов его меомеды попросту не знали. Тогда они прибегали к вероятностным методам, к поиску аналогий. Иногда болезнь отступала. "Несмотря на помощь врача, больной выздоровел", - шутил Нилс, но случались и трагические исходы.
Многолетняя практика также наделила старого доктора множеством прецедентов, хотя его память, конечно же, не шла ни в какое сравнение с памятью меомедов. Но главным его оружием было наитие. И оно оказывалось наиболее эффективным именно тогда, когда меомеды ставили на больном крест.
Когда муж Энн, структуролог Орм, заразился серпентарной чумой, - вирус который завезли из космоса, - никто еще не знал, что это такое. Меомеды сочли болезнь разновидностью чумы и назначили соответственное лечение. А заболевание стремительно прогрессировало, и отчаявшаяся Энн бросилась за помощью к Нилсу...
Но время было упущено.
Скорее всего Нилс с самого начала оказался бы бессилен. Но удалось же ему выделить серпентарный вирус, что позволило вскоре синтезировать вакцину! Только вот Орму это уже не помогло.
И все же доктор винил в его смерти не меомедов, а себя, свое инерционное, неповоротливое мышление.
"Мне бы память и быстродействие компьютеров, - думал он с горечью. - Память и быстродействие, больше ничего не надо. Остальное я сам... Всем хорош мой мозг, только слишком медлителен. А смерть не ждет, не даст фору. Затормозить бы время, задержать... Нет, не дано! Так неужели будущее за кибермедикой?"
Время двигалось неумолимо, доктор старился, постепенно смирялся со своим положением, становился все более ироничным, перемежал речь скептическим "хе-хе".
Когда спустя много лет Энн вторично обратилась к его помощи, он несказанно удивился, был смущен и растроган.
"Выходит, я еще на что-то гожусь, - сказал он себе и словно сбросил с себя десяток лет. - Странно..."
Помочь Джонамо стало для него делом чести. Эна ошибалась, решив, что старинный звуковоспроизводящий аппарат заинтересовал доктора сам по себе. Нет, Нилс увидел в нем соломинку, способную выдержать утопающего. Внезапное озарение подсказало ему, каким должно быть лечение в этом беспрецедентнейшем случае.
Поначалу, слушая игру Джонамо, он радовался удачной находке.
"Это мой звездный час, - думая он горделиво. - Мне посчастливилось спасти погибавшего человека. Теперь я могу умереть спокойно".
По мере того как Джонамо делала успехи, ход его мыслей изменялся. Музыка не просто вернула к жизни потрясенную утратой молодую женщину, а помогла ей найти себя.
Нилс был старомоден. Это проявлялось не только в верности отмиравшей профессии, но и во взглядах, привычках, пристрастиях. Он любил музыку и тяжело переживал ее кризис. Ему казалось, что с подлинной музыкой человечество утратило нечто основополагающее, весомую часть общечеловеческой души. В том, что оно больно, доктор не сомневался. Диагноз поставлен, только где волшебник-лекарь, способный искоренить болезнь?
И вот сейчас забрезжила надежда, что такой лекарь найден...
Слушая Джонамо, Нилс забывал, что перед ним хрупкая, еще не оправившаяся от нервного потрясения женщина, которая совсем недавно понятия не имела о настоящей музыке. Он закрывал глаза и, вслушиваясь в страстные, бунтующие, вздымающиеся океанскими волнами звуки, видел за ними могучую силу, способную возродить все то светлое и доброе, что было исподволь утрачено человечеством...

8
Провал
Наступил день, когда Джонамо спросила:
- Что мне делать дальше, доктор Нилс? Благодаря вам я стала пианисткой, но играть только для себя... и для вас с мамой... Согласитесь, этого мало. До сих пор я брала, теперь хочу отдавать. Мне есть что сказать людям своей музыкой.
- Я ждал этих слов и согласен с вами. Пора отчитаться перед людьми. Но экзамен будет трудным. Милая моя Джонамо, вы большой музыкант... Нет, гениальный музыкант, и не спорьте, пожалуйста... Но люди... Их еще надо обратить в нашу веру. Я не прогностический компьютер и не могу предсказать, как вас воспримут. Будьте готовы ко всему.
Бездонные черные глаза Джонамо, казалось, еще больше потемнели.
- Понимаю... Вы верите в пианистку, но не в человека. Опасаетесь, выдержу ли.
- Ну зачем вы так... - смущенно проговорил Нилс.
- Да нет, вы правы. Я ведь никогда не играла перед большой аудиторией. Одно дело музицировать среди близких и совсем другое оказаться лицом к лицу с людьми, возможно пришедшими не ради музыки, а просто поглазеть на странную женщину, пытающуюся воскресить прошлое.
- Сколько горечи в ваших словах... Можно подумать, что вы... хе-хе... не любите людей. Но я-то знаю...
- Если вы знаете, что такое любовь, то тем более понимаете: это чувство сложное, неоднозначное, противоречивое. Я действительно люблю людей, но ненавижу в них пресыщенность, равнодушие, безразличие. Вы же, доктор, как мне кажется, отождествляете любовь с жалостью. Видите людей насквозь и добродушно подтруниваете над их недостатками, всему ищете и находите оправдание.
- Хе-хе... - смущенно рассмеялся Нилс. - Пока я вас лечил от депрессии, вы оттачивали на мне свой талант психолога. Ну что ж, все верно. Но давно ли, милая Джонамо, вы, подобно большинству людей, понятия не имели о настоящей музыке? И не чувствовали в ней потребности. А если и чувствовали, то неосознанно, стихийно.
- Вы мудры, доктор Нилс, простите меня.
- Я стар. И ничего с этим не поделаешь...
Организовать концерт - первый в жизни Джонамо - труда не составило. Любой гражданин Мира имел право на осуществление разумных желаний. А разумными признавались желания, не противоречащие правилам безопасности, интересам общества и этическим нормам.
Эксперт-компьютеры информационного центра, куда обратилась Джонамо, признали ее желание дать концерт разумным, хотя и лишенным общественной значимости, проанализировали возможный контингент слушателей и включили в сводку новостей экспресс-анонс о предстоящем выступлении.
В назначенный день и час небольшой зал, выделенный для концерта на основании анализа личностных мнений, был заполнен едва ли наполовину. Слушатели вполголоса переговаривались, рассматривали странный громоздкий предмет, стоявший на просцениуме. Не верилось, что это неуклюжее сооружение как-то связано с музыкой. Больно уж примитивным оно выглядело. Впрочем, старинную музыку, а именно о ней говорилось в анонсе, следовало исполнять на антикварном инструменте. Из уст в уста передавали его название: рояль.
Но вот из-за кулис вышла миниатюрная женщина в необычной темной одежде, с трудом подняла тяжелую плоскую крышку инструмента, закрепив ее в наклонном положении на стержневидном упоре, затем уселась на неудобный, без спинки, стульчик, вздохнула и, не сказав ни слова слушателям, не удостоив их взглядом, начала играть.
Несколько минут люди, сидевшие в зале, вслушивались в непривычные звукосочетания, издаваемые роялем, затем начали перешептываться. Шум нарастал, в нем слышались недоуменные возгласы:
- Какой примитив!
- И это называют музыкой?!
- Реанимированное благозвучие!
- Разве сравнить с компьютерным синтезатором?
Кое-кто возражал:
- И все же в этом что-то есть...
К счастью для Джонамо, она с первым же аккордом отключилась от окружающего, не слышала ничего, кроме переполнявшей се музыки. Не замечала шума, не видела, как один за другим подымались и выходили слушатели.
В зале наступила тишина. Сидевший в переднем ряду доктор Нилс уронил голову на руки, Энн беззвучно плакала. Кроме них, остались еще десятка два человек, но они завороженно слушали, а некоторые включили звукохранители и записывали игру Джонамо на мнемокристаллы.
Прозвучал заключительный аккорд, аплодисментов не последовало. Послышался лишь долгий шорох - те, кто до конца не покинули зал, одновременно перевели дыхание, зашевелились, глядя друг на друга, затем разом встали и стояли несколько минут, словно ждали продолжения этого необыкновенного концерта.

9
Возвращение к жизни
Состояние Игина напоминало тяжелую болезнь, исходу которой - трагическому или благополучному - предшествует кризис. О его приближении свидетельствовала нарастающая день ото дня апатия. Игин слабел, безразлично принимал предписания меомедов, не приносившие видимой пользы. И похоже, что меомеды поставили на нем крест, лишь по обязанности накачивая его то стимуляторами, то транквилизаторами.
Но однажды он поднялся с постели, впервые за последний месяц, выставил за порог меомедов, причем столь энергично, что едва не повредил их микромодули, требовавшие деликатного обращения. Меомеды, привыкшие к почтительному отношению со стороны пациентов, удалились, растерянно негодуя, что показалось бы невероятным, если бы речь шла о любых других роботах, а не о высокоорганизованных кибер-медицинских автоматах, наделенных подобием чувств и эмоций.
К счастью, кризис принес Игину облегчение. Утолив зверский голод - признак выздоровления, - бывший управитель навел в своем жилище порядок (за время его болезни роботы-уборщики совершенно разленились) и с некоторой долей недоумения проанализировал ситуацию. Постигшие его бедствия уже не казались чем-то непоправимым, зачеркнувшим не только прошлую, но и будущую жизнь.
Игин сознавал, что для окончательного возвращения к жизни ему нужны не меомеды, не лекарства, а работа. Прежде с этим не было проблем. Он представлял собой деталь, составную часть системы, от него зависела работоспособность всего комплекса. Искать работу не приходилось, она сама находила Игина.
И вот все изменилось. Бывший управитель выпал из системы, и та не забуксовала, не встала, а продолжала действовать, словно ничего не произошло. Осиротела не она - Игин.
Теперь он должен жить сам по себе, не сообразуясь с системой, не опираясь на нес, не отдавая ей свою энергию.
Сам по себе... Как? На этот вопрос Игин еще не мог ответить. Знал, что жить нужно и работать тоже нужно, потому что понятия "жизнь" и "работа" были для него неразделимы.
Но работа ради работы его не привлекала. Например, не возникало желания возиться на приусадебном участке, выращивая овощи, которые все равно никто не будет есть: проблема питания разрешена промышленным синтезом пищи. Не тянуло на мемуары, хотя рассказать было о чем.
Можно убивать время разгадыванием математических кроссвордов, но разве это работа?
Чтобы работать по-настоящему, помимо четко сформулированной задачи, нужны орудия труда. Сформулировать задачу пока не удавалось. А вот с орудиями, вернее, орудием, труда была полная ясность. Это компьютер высшего интеллектуального уровня, и ничто иное!
Не долго думая, Игин затребовал с Мира такой компьютер. Отправил заявку и впал в сомнение: удовлетворят ли? Стоимость экстра-компьютера в трудовом эквиваленте была баснословно высока. А кто он такой, бывший управитель Игин? Почему это ему не должны отказать? Что получится, если каждый захочет иметь компьютер высшего интеллектуального уровня?
Полгода прошли в ожидании. Надежда сменялась отчаянием, отчаяние - надеждой. Конечно же, Игин мог обратиться с просьбой непосредственно к Председателю, но не позволяла гордость...
Ожидая, он не бездельничал: обдумывал задачу. И задача вырисовывалась масштабная, можно сказать, глобальная. На Мире ему приходилось иметь дело с крупными задачами, но эта, хотя и абстрактно-математическая, а для иной у него не было возможностей, захватила воображение Игина всеобщей значимостью, непредсказуемостью результата и даже самой дерзостью замысла.
Игину временами казалось, что от него зависит судьба человечества - не больше, не меньше! На смену этой, почти мистической, уверенности приходил критический взгляд - а кто я такой? Потом депрессия вновь уступала место эйфории.
Наконец прислали контейнер. Видать, не забыли еще заслуг управителя! К его удивлению, в контейнере оказался не готовый компьютер, а сборочный комплект. Игин так и не узнал, что это была идея Председателя - заставить его с головой утонуть в работе и тем самым избавиться от тягостных воспоминаний.
На сборку и налаживание ушел год: Игин все делал сам, а многое из того, что делается своими руками, он успел забыть, пока управительствовал. К тому же люди давно предпочитали рукам манипуляторы роботов. Но хотя Игин начинал трудовую деятельность с того, что "вправлял роботам мозги" (его излюбленное выражение), сейчас предпочел обойтись без них.
Работал Игин исступленно. А уж это он умел делать как никто другой! И некогда стало оглядываться на прошлое. И о задаче, которую предстояло решить, тоже перестал думать, так как захватила работа. Снова чувствовал себя молодым, полным сил, даже одышка больше не беспокоила.
Соседка, с которой он был знаком еще на Мире, не удержалась при встрече от удивленного возгласа:
- Вот так чудо! Вас невозможно узнать! Какой эликсир вы раздобыли?
- Да будет вам, - налившись румянцем, проворчал польщенный Игин. - Смеетесь над стариком!
Он бессознательно кокетничал, и это было добрым знаком.
- Никакой вы не старик, - убежденно сказала соседка.
- Не юноша же!
- Кто вас знает... Молодец, право!
- Нет, Игин не выдохся! - бормотал под нос бывший управитель, глядя вслед женщине. - Ему энергии - о-го-го! - не занимать...
Пройдя десяток шагов, соседка обернулась, точно почувствовав на себе его взгляд.
- Я сведу вас со Стромом, хотите?
- И уже издали:
- Он хо-ро-ший че-ло-век! А хо-ро-шие лю-ди должны быть вместе!
Игин знал, что Стром живет в одном из соседних коттеджей, но до сих пор не испытывал ни малейшего желания познакомиться со столь неприятной личностью. Рассказывали, что этот желчный и невыдержанный человек, улетая на Утопию, напоследок хлопнул дверью, обвинив Председателя в пренебрежении будущим!
"Вот это да! - поразился Игин словам соседки. - Хороший человек! Это Стром-то? А вдруг? Не станет же она выдумывать. Женщины вообще проницательнее мужчин. Стоило моей Кисуне взглянуть на меня, и она уже знала, в каком я настроении... Что, если Стром и в самом деле..."

10
Путь к сердцу
Человека с иным, менее твердым характером сокрушительный провал, - а именно это произошло с Джонамо, - мог бы если не сломить, то надолго вывести из душевного равновесия. Она же только стиснула зубы и... стала все чаще играть при слушателях.
- Вы меня поразили, - признался доктор Нилс, переживавший ее неудачу, как свою собственную. - Не догадывался, что у вас такая... сверхчеловеческая воля.
- Я и сама не знала... Впрочем, почему сверхчеловеческая? - спохватилась Джонамо. - Все, что "сверх", уже патология. А я обычный человек, разве лишь цель у меня необычная. Она меня и вдохновляет.
И от концерта к концерту реакция слушателей на ее музыку менялась.
- Слушали пианистку? - говорили, встречаясь, люди. - Обязательно послушайте, это что-то необыкновенное. Даже не по себе становится от игры Джонамо. За сердце берет...
На концертах люди все охотнее и глубже погружались в мир собственных чувств, открывали его заново, поражались ему, а заодно и самим себе: вот мы, оказывается, какие!
Музыка раскрепощала чувства, придавала им выпуклость, остроту, вызывала непривычное беспокойство, как бы нашептывала в душу: "А правильно ли мы живем?"
- Ваша игра попирает законы реальной действительности, - сказал как-то один из слушателей. - Она похожа на гипноз. Уже одно то, что она не синтезирована, а возникает под вашими пальцами, словно исходит от них, производит завораживающее впечатление. Но дело даже не в этом. Вы посягаете на личность человека, его характер и психику, навязываете свое мировосприятие через посредство музыки.
Джонамо была еще во власти музыкальных образов. Все виделось точно сквозь дымку. Серебряную шевелюру говорившего с ней человека окружало нечто вроде ореола. На миг возникли неясные ассоциации - с кем? Проглянуло и вновь исчезло что-то знакомое.
- Вы преувеличиваете, - тряхнула головой Джонамо. - Я лишь помогаю людям понять себя. Стараюсь открыть им, на что они способны. Средствами искусства отстаиваю добро.
- Разве у нас... сохранилось зло? - недоуменно спросил собеседник.
- Отсутствие зла еще не есть добро.
- Так ли?
- Если число не отрицательное, то это вовсе не значит, что оно положительное. Возможен и нуль.
- Да... В логике вам не откажешь. Но логика не может оправдать вашу музыку!
- По-вашему, она нуждается в оправдании?
- Я пытаюсь это сделать и не могу.
- Мне жаль вас, - сказала пианистка.
Не одно лишь искусство с такой силой воздействовало на слушателей, но и обаяние Джонамо. Говоря о гипнозе, седовласый был недалек от истины. Биополе пианистки возбуждало ответные всплески полей. Стихийно возникала автоколебательная система, в которой, подобно электрическим колебаниям, генерировались эмоции, причем их амплитуда тысячекратно превышала эмоциональный потенциал не только каждого слушателя в отдельности, но и самой Джонамо.
Подсознательно догадываясь об этом, она отказывалась от выступлений по глобовидению. Джонамо опасалась, что первая же такая передача необратимо разрушит притягательную силу ее музыки. С другой стороны, играя на рояле, она вела страстную пропаганду против дегуманизации искусства, обездушивания людей. А пропаганда должна быть массовой, только тогда она принесет плоды.
Это противоречие угнетало Джонамо. Ей начало казаться, что она взялась за принципиально неразрешимую задачу и закономерно зашла в тупик.
- Меня слышат тысячи, пусть десятки тысяч, - жаловалась она матери. - А людей миллиарды.
- Тебе нужны ученики, - посоветовала мать. - И если у каждого из них появятся свои ученики, ты достигнешь цели.
Джонамо понимала, что мать права. Когда-нибудь, очевидно, так и будет. Но сегодня... Занятия с учениками требуют времени, а где его взять? Нет, в первую очередь нужно обзавестись не учениками, а последователями, единомышленниками!
Не догадывалась Джонамо, что и без глобовидения ее музыка овладевала людьми, брала реванш за долгие годы забвения. Одна из причин - записи, которые слушатели делали во время концертов. Конечно, записи не могли заменить живой музыки, и люди понимали это. Но даже запечатленная мнемокристаллами, музыка Джонамо производила неизгладимое впечатление. "Насколько же должно быть сильнее непосредственное восприятие!" - думали те, кому еще не посчастливилось побывать на концертах Джонамо. Их интерес подогревали передаваемые из уст в уста восторженные отзывы.
Послушать ее стекались отовсюду. Импровизированные концертные залы не вмещали всех желающих. Никогда прежде молодая женщина не получала такого удовлетворения, не испытывала большего упоения делом своей жизни.
В перерывах между концертами она едва успевала восстановить, казалось бы, полностью исчерпанные силы. Передохнув, вновь садилась за инструмент.
Когда, готовясь к игре, Джонамо на минуту застывала над клавиатурой, слушатели переставали дышать, как будто звук их дыхания мог спугнуть ее волшебную музыку. Многие смотрели на пианистку, точно религиозные фанатики древности на сошедшую с небес святую.
Девяносто девять слушателей из ста покидали концертный зал восторженными приверженцами Джонамо, сотый - ее убежденным и встревоженным противником.

11
Сенсация
Исследовательский звездолет "Поиск", один из двух оставшихся, кораблей галактического класса, барражировал в заутопийском пространстве, ведя наблюдения за источниками вакуумных волн. Второй звездолет - "Зов", - на котором погиб муж Джонамо Крил, с того времени был на приколе, и командир "Поиска" Гюнт не без оснований опасался, что его корабль рано или поздно постигнет такая же грустная участь.
Астронавтика давно уже утратила героический ореол, превратилась в средство транспортного обслуживания Утопии. "И сегодня, - думал Гюнт, - "Поиск" остается единственным реликтовым отголоском ее былого величия".
Предки мечтали о покорении пространства, об экспорте разума на планеты других звездных систем. Этим честолюбивым замыслам не суждено было исполниться. Утопия, задуманная как галактический форпост, плацдарм для начала космической экспансии, стала ее вершиной и... концом, выродилась в планетарную богадельню...
Гюнт понимал, что кризис астронавтики был предопределен тенденциями в развитии человечества, возобладавшими в последние десятилетия. Галактические полеты сочли экономически бесперспективными, а связанный с ними риск - не оправданным.
Гюнт, уже немолодой человек, относился к последнему, не по очередности, а по очевидному отсутствию будущности, поколению звездолетчиков-первопроходцев. Раньше он летал на "Зове", дружил с Крилом, тяжело пережил его гибель и до сих пор мучился, пытаясь понять, зачем бортинженер пошел на верную смерть. Не доверял автоматам? Счел, что ситуация выходит из-под их контроля? Действовал в состоянии аффекта или сознательно пожертвовал собой?
Сейчас, на "Поиске", Гюнту отчаянно не хватало Крила. Нынешний бортинженер - человек совсем иного склада, угрюмый, неразговорчивый. Да и второй член экипажа космогонист Занг настолько увлечен своими вакуумными волнами, что ничего иного для него не существует.
У каждого из них ясно очерченный круг обязанностей, и нет нужды поминутно общаться. Главное, они обладают идеальной психологической совместимостью, и не оттого ли, что не мозолят друг другу глаза?
Роль командира кажется символической, она как бы зарезервирована на случай экстремальной ситуации. А его обязанности навигатора сводятся к дублированию бортовых компьютерных систем управления.
И все же Гюнт не считал себя придатком компьютера, сознавая, что присущая человеку нестандартность логического мышления дает ему неоспоримое преимущество перед самым совершенным из автоматов.
Коренастый, основательный, с цепким взглядом и бледным, как у большинства звездолетчиков, лицом, он не мыслил себя вне космоса. Однако в редкие месяцы возвращения на Мир никогда не надевал прилюдно серебристо-голубую форму астронавта, инстинктивно чувствуя ее неуместность там, где любая форма воспринимается как нелепый пережиток, посягающий на индивидуальность человека.
И он всегда покидал Мир с облегчением. Навигационная рубка была для него родным домом и в то же время вмещала в себя оставленную во Вселенной планету.
Корабельная мнемотека позволяла ему заполнить время по своему усмотрению: не сходя с пилотского кресла совершить восхождение на заснеженную горную вершину, свергнуться в прозрачном поплавке-амортизаторе с гребня водопада, скакать на иноходце по девственным прериям, которых, увы, не существует в действительности. И хотя все эти реалий были иллюзорны, Гюнт получал заряд бодрости. Мышцы его ныли от здоровой усталости: биотоковый массаж, сопровождавший иллюзию, был вполне реален и не оставлял места гиподинамии.
Звездолетчик часами играл сам с собой в компьютерные игры, тренируя реакцию, моделируя "нештатные" ситуации, разрешая головоломные задачи, которые могут возникнуть в самый неподходящий для обдумывания момент. Но всем этим занималось как бы одно полушарие его мозга, да и оно оставалось в мобилизационной готовности, а другое с холодной сосредоточенностью анализировало показания счетчиков, считывало информацию с дисплеев, прокладывало курсовую линию на хранимых в памяти многомерных навигационных картах, пеленговало звезды...
Так проходил день за днем, и Гюнт, привыкший к монотонному течению этих дней, лишь изредка нарушаемому непредсказуемыми происшествиями, не мог заподозрить, что назревает сенсация, которой суждено перевернуть не только его собственную, казалось бы, предопределенную будущность, но и привычное существование всего человечества...
Он не поверил глазам, когда в навигационную рубку без предупреждения ворвался необычно, даже необычайно, взволнованный Занг. Его всегда идеально аккуратная - волосок к волоску - прическа была взъерошена, по бледному лицу текли струйки пота. Дышал космогонист часто и неровно, с судорожными всхлипами.
- Что случилось? - спросил Гюнт.
- Сигнал! Из созвездия Доброй стаи... Наряду с белым шумом кодированная информация.
- Сигнал? Не слишком ли торопитесь с заключением?
- Это не мое заключение! - протестующе воскликнул Занг. - Экстра-компьютеры проанализировали ряд выборок и...
- Расшифровали сообщение?
- Увы, лишь частично... Сильные помехи, замирания сигнала...
- Частично... - пожал плечами Гюнт. - А не получится ли, как в прошлом веке? Помните мистификацию Черного облака?
- Черного облака? Не припоминаю...
- Эх вы! Космогонист, и не знаете? Так вот если наблюдать Седло рыцаря с Мира, из южного полушария, то вблизи Алмазного Креста оно сужается в тонкую ленту, которая сразу же за Крестом резко прерывается темным пятном, или Черным облаком.
- Вспомнил, - смущенно проговорил Занг. - Оттуда приняли излучение с линейчатым спектром...
- Вот-вот. И анализ спектра выявил корреляцию с кодом Гуи-Репсольда. Компьютеры также засвидетельствовали осмысленный характер излучения, правда, оценив его вероятность значением 0,983. Кстати, попытки извлечь информацию как непосредственно в процессе приема предполагаемого сигнала, так и при его последующем многократном воспроизведении результата не дали. А лет через десять Ленг доказал, что излучение Черного облака представляет собой естественную суперпозицию пространственно-временных колебаний. Так-то!
- Но ведь 0,983 - это еще не единица! Сейчас же компьютеры считают вероятность сигнала стопроцентной. Метод прогнозируемых контр-ошибок позволяет...
- Допустим, это сигнал, - согласился Гюнт. - И каково его содержание? Ведь что-то расшифровано, пусть отрывки, куски. Есть в них смысл?
- Есть, - выдохнул Занг. - Речь идет о глобальной катастрофе на планете, которую ее обитатели называли Гемой. В результате спонтанного воспроизводства радиоактивности большая часть человечества Гемы погибла, остальные укрылись в глубинных убежищах.
- Сигнал бедствия послан ими?
- Вот здесь-то и начинается непонятное. С одной стороны, получается, что через некоторое время гемяне вымерли. А с другой... Кто-то же послал этот странный сигнал бедствия!
- И что говорят экстра-компьютеры?
- Они утверждают: "Сигнал послали личности". - "Люди?" - спрашиваю. "Нет". - "Кто же?" - "Личности". Не роботы, не индивиды, не существа - ЛИЧНОСТИ! К каким уловкам я ни прибегал, как ни варьировал вопрос, ответ был один: ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ!
- Загадка... - задумчиво произнес Гюнт.
- Да, чуть не упустил. Сообщение заканчивалось действительно загадочной фразой: "Не дайте бесследно исчезнуть нашим... нужны всему... во Вселенной".
- А почему не умножили число выборок, не продолжили прием? Сообщение наверняка периодически повторяется!
- "Поиск" вышел из остронаправленного луча.
- Так что же вы... Надеюсь, засекли угловую координату Гемы?
Занг обиженно нахмурился.
- Засек, и с высокой точностью! Сколько ни сканировал "Поиск", нащупать вакуумный луч вновь так и не удалось.

12
Поединок
Джонамо получила приглашение - не вызов, именно приглашение! - от Председателя Всемирного Форума - честь, которой удостаивались немногие. До этого она даже не представляла, как выглядит Председатель. Для нее он был чистейшей абстракцией, деталью общественного механизма, пусть и очень важной, но деталью. Однако за ней скрывалась человеческая личность. И если рабочие функции Председателя ни для кого не составляли тайны, то сам он оставался как бы за плотным занавесом. И заглядывать за него было не принято.
Обдумывая причину необычного приглашения, Джонамо вспомнила то, что знала о Председателе. Его не избирали в обычном понимании этого слова. За него, как за человека, носящего конкретное имя, не голосовал никто. Заняв свой пост, Председатель вообще лишился имени...
По существу, граждане Мира заказали компьютерам главу Всемирного Форума, как заказывали информацию или вещи. Каждый высказал мнение, какими качествами должен обладать будущий Председатель. Джонамо тогда еще не достигла совершеннолетия, а то бы ответила на вопрос компьютера так: "Я хочу, чтобы у него были доброе сердце и могучий ум". Но ее не спросили.
Большинство сочло, что Председателем должен стать обыкновенный человек, способный понять нужды обыкновенных людей и наделенный их лучшими качествами. Не вождь и не гений, а просто человек, пока еще не связанный семейными узами. Последнее условие только на первый взгляд могло показаться странным: ничто не должно было мешать становлению Председателя.
Джонамо знала, что дисперсия личностных мнений по вопросу о качествах Председателя оказалась минимальной, и для компьютеров не составило большого труда выбрать индивида, наилучшим образом удовлетворяющего выдвинутым (в числе прочих и им самим) требованиям.
Выбор считали удачным. Но в представлении Джонамо Председатель оставался обезличенной фигурой. И сейчас она казалась себе столь же обезличенной пешкой, которую ожидает поединок с заранее предопределенным исходом.
Так размышляла Джонамо, поднимаясь по мраморной лестнице старинного особняка, традиционно служившего председательской резиденцией.
- Я поклонник вашего дарования, - почтительно произнес моложавый седой человек, выходя навстречу.
- Вы? - изумленно воскликнула Джонамо. - Простите, я видела вас на моем концерте... Но тогда вы сказали...
- Кстати, это была наша вторая встреча. Вспомните Оультонский заповедник, лисенка, гонар...
- Вот уж не думала...
- Да, пути судьбы неисповедимы, банальная истина! Я рад встретиться с вами снова. Здесь, где ничто вам не угрожает.
- Кто знает, - улыбнулась Джонамо.
Председатель усадил ее в глубокое кожаное кресло, очевидно, предназначавшееся гостям. Сам сел напротив.
- Люблю старину, - пояснил он, уловив удивленный взгляд гостьи.
- Даже на работе?
- У меня нет другого дома.
- Простите мою неосведомленность.
- Нередко во мне видят... что-то вроде компьютера в человеческом облике, - с горечью проговорил Председатель. - А компьютеру неведомо, что такое родной дом.
- Вы одиноки, - утвердительно произнесла Джонамо.
- Как и вы. Я догадался об этом еще в Оультоне, а во время концерта утвердился в своей догадке. Так играть, как играете вы, может только очень одинокий человек. Одиночество наделило вас магической властью над людьми. И она меня пугает.
- Я не употреблю ее во вред людям.
- Не зарекайтесь. История учит, что власть, сосредоточенная в руках одного человека...
- Вы говорите всерьез? - изумилась Джонамо.
- Более чем, - кивнул Председатель.
- Очень жаль. Значит, вы ничего не поняли в моей игре.
- Ошибаетесь. Язык вашего творчества понятен всем, в том числе, разумеется, и мне. В нем нет места фальши и недоговоренности. Он не нуждается ни в переводе, ни в пояснениях. В этом его сила.
- Думаю, не только в этом, - задумчиво промолвила Джонамо. - Но так или иначе спасибо за комплимент.
- Сегодня я меньше всего расположен к комплиментам.
- Вы сказали, что мое творчество правдиво. Для меня это высшая похвала.
- Пусть будет так. Но беда в другом. Вы превращаете искусство в орудие пропаганды. Между тем искусство и политика суть разные вещи.
- Хотите сказать, что они несовместимы?
- Нет. Но у них различные цели.
- Я делаю то, что диктует мне сердце, - сдержанно возразила Джонамо.
Председатель встрепенулся.
- Браво! Не ум, не рассудок, а сердце! Иных слов я от вас и не ожидал.
- Женщина мыслит сердцем. Впрочем, откуда вам это знать!
- Вы умеете быть жестокой... - не сразу нашелся Председатель. - Возможно, я заслуживаю такого отношения. Но разговор не обо мне, а о вас и вашем искусстве.
Джонамо уловила жесткие нотки в голосе Председателя.
- Это я понимаю, - сказала она с оттенком иронии.
- Тем лучше. Потому что при всей неоспоримой значительности вашего творчества, а может быть, именно поэтому оно источник подлинной смуты.
- Выходит, я возмутитель спокойствия? - спросила Джонамо, уже не стараясь скрыть сарказм.
- Совершенно верно. Ваша игра приносит вред хотя бы тем, что вселяет в души смятение, вызывает брожение умов. Это я испытал на себе. Слушая вас, начинаешь жаждать поединка с жестокими великанами. Но мы-то знаем, что великаны суть всего-навсего ветряные мельницы.
Джонамо, не мигая, смотрела Председателю в глаза, и тот, не выдержав, отвел взгляд.
- Да-да... ветряные мельницы, - повторил он. - А великаны остались в прошлом.
- Вы правы. Великаны остались в прошлом... И тем это страшнее.
- Не понял...
- И вряд ли поймете.
Наступило неловкое молчание. Председатель сделал неуловимый жест, и на столике перед ними появились чашечки кофе и конфеты.
- Хотите подсластить пилюлю? - дерзко поинтересовалась Джонамо.
- О чем вы? - с поразившей ее дрожью в голосе произнес Председатель.
Его холеное, тщательно выбритое лицо с гладкой, не по возрасту, кожей как-то сразу посерело, покрылось налетом усталости. Таким он был, когда подбежал к ней с криком: "Вы живы?" Джонамо показалось, что она видит ссадину на его лбу. Он быстро тогда загородился маской уверенности, невозмутимости, спокойствия, которую привык носить при посторонних. Но несколько мгновений оставался самим собой, как сейчас. Ей стало даже жалко этого, судя по всему, незлого человека. Так ли уж он виноват, что не может преодолеть сложившийся стереотип мышления? Тот стереотип, с которым она борется своим искусством!
"Не вождь, не гений..."
- Не кажется ли вам, - нарочно растягивая слова, чтобы они не опережали мысли, проговорила Джонамо, - что наше общество... как бы стерилизовано?
- Что вы хотите этим сказать? - ответил вопросом на вопрос Председатель, но уже без боли, даже с признаками заинтересованности.
- Человеческие чувства, характеры, убеждения нивелированы. Среди людей почти не осталось по-настоящему добрых, хотя нет и злодеев. Ни смельчаков, ни трусов! В основе любого поступка - рациональность. Все подчинено компьютерным расчетам, и любовь тоже!
Ей бросилось в глаза, что Председатель вздрогнул. Это прибавило уверенности.
- Машины, машины, машины... - с напором продолжала Джонамо. - Ах, они такие безотказные, такие безошибочные и всемогущие! Что бы делало человечество, не будь их! Спросите любого: "Способны ли вы совершить подвиг?" - наверняка услышите в ответ: "А зачем? Ведь есть же роботы!"
Председатель заговорил с неожиданной твердостью, точно слова Джонамо возымели обратное действие.
- Вы слишком молоды, чтобы правильно судить об этом. Сколько выстрадали люди за свою полную потрясений историю! Рисковать их сегодняшним благополучием никто не имеет права. Из сказанного вами можно сделать вывод, что устранение войн, болезней, классовой и национальной розни было ошибкой. Что безотказные машины в пределе своем вредоносны. Но это же абсурд!
- Не нужно истолковывать мои слова превратно, - запротестовала Джонамо. - Я имела в виду другое. Нельзя допустить, чтобы техническая цивилизация уничтожила духовные ценности и само представление о прекрасном. Что есть прогресс? Только ли развитие техники? Только ли рост благосостояния? А человек, о его духовном величии вы позаботились? При вашем попустительстве он все более превращается в бездумного потребителя!
- Постойте, - поразился Председатель. - Вы знакомы с теорией дисбаланса?
- Первый раз слышу.
- А имя Стром вам о чем-нибудь говорит?
- Ровным счетом ни о чем. Кто он?
- Что-то невероятное... - прошептал Председатель, так и не ответив на вопрос.
Он был ошеломлен. Люди, находившиеся на противоположных полюсах - науки и искусства, - даже не знавшие друг друга, каждый по-своему говорили об одном и том же!
Человек без имени - Председатель Всемирного Форума - склонился к Джонамо и бережно коснулся ее руки.
- Какие холодные у вас пальцы... И какие тонкие...
- Так что вы от меня хотите?
- Не знаю. Пока ничего не знаю. Мне нужно время, чтобы осмыслить наш разговор. Мы его еще продолжим...
Когда через месяц Председатель пожелал встретиться с Джонамо вновь, оказалось, что ее нет на Мире.

13
Сумерки богов
Обдумав слова Председателя, Джонамо распознала в них искреннее беспокойство за судьбу человечества. И в этом они были, бесспорно, не противниками, а единомышленниками, только одну и ту же цель трактовали по-разному. Кто же из них прав?
В эти дни она с еще большим вдохновением предавалась музыке. Ее игра становилась все более раскованной, импровизационной, психологически отточенной. И не Джонамо исполняла музыку, а музыка исторгалась из ее души, все чаще минуя сознание.
При первом прикосновении к клавишам пианистка переставала принадлежать себе. Она не ведала, что именно будет играть, да и не было у нее разученных, повторяющихся хотя бы единожды вещей. Джонамо даже не прислушивалась к звукам, они лились сами собой. Перед ней раскрывался совершенно особый, не имеющий обыденных аналогов чувственный мир с неожиданными, глубокими, полными дотоле неразгаданного смысла образами. И смысл этот становился ей ясен, обогащал ее высшей мудростью.
Разговор с Председателем еще более обострил и без того феноменальную способность восприятия рожденных музыкой образов. А может, не рожденных самой музыкой, лишь познанных через ее посредство?
- Ты губишь себя, доченька, - вес сильнее тревожилась мать. - Посмотри, как похудела, светишься словно облачко на закате, на глазах таешь!
И Джонамо, действительно, достигла такого творческого накала, за который расплачиваются жизнью...
В тот памятный вечер она испытывала необычайный, даже для последних дней, подъем. Не слыша аплодисментов, прошла к роялю, замерла над клавиатурой, и... огромный, страшный, чужой мир разверзнулся перед нею. Пепельно-серое, низкое нависшее небо. Буйно и беспорядочно разросшиеся кустарники. Местами сквозь нагромождение побегов проступают оплавленные остовы зданий. Запустение, холод небытия во всем...
А на первом плане - прекрасное женское лицо с насмешливыми и одновременно грустными зеленоватыми глазами... Ореол русых волос... Непривычно начертанный профиль... Во взгляде мольба о помощи...
Тысячами человеческих голосов пел рояль. Вопль отчаяния потряс слушателей...
Рояль замолк, Джонамо встала, незряче взглянула в наливающийся светом зал и упала без чувств.

- Милая моя Джонамо, - сказал доктор Нилс, окончив осмотр, - ваши силы... не беспредельны. Энн права, так можно погубить себя. И я хорош, оставил вас без присмотра. Никогда себе этого не прощу, хе-хе... Впрочем, ничего страшного. Обыкновенное истощение нервной системы. Вам сейчас не лекарства нужны, а отдых. Отправляйтесь-ка на Утопию... Годик-другой, и все как рукой снимет!
"Как, отказаться от борьбы?" - была первая ее реакция. Потом настала пора раздумий. Перед глазами то и дело возникала планета-призрак. Ею мог стать и Мир... Неужели прав Председатель, и не напрасно сама мысль о ломке проверенного на благополучие, испытанного на общественную стабильность, устоявшегося эволюционного алгоритма кажется ему невыносимо, возмутительно, кошмарно дерзкой?
"Он прав, а я не права?"
Председатель упомянул теорию дисбаланса. Нужно немедленно познакомиться с ней!
Увы, вскоре Джонамо поняла, что одной лишь компьютерной грамотности недостаточно. Необходимы не внешние, вернее, не только внешние, но и внутренние, собственные знания. А их нет. Оказывается, не все можно получить через информ. Для теории дисбаланса не нашлось места в микроблоках информационного центра. Видимо, компьютеры не сочли ее достойной внимания, отнесли к числу лженаук.
Сам же футуролог Стром на Утопии...
И тогда она решилась отправиться туда - якобы для отдыха, как настоятельно советовал доктор Нилс, а на самом деле к Строму.
Нет, Джонамо не признала себя побежденной. Была уверена, что вскоре вернется на Мир и доведет до конца свою миссию. Она нужна людям, и ничто не отторгнет ее от них!
Как ни странно, путешествие на звездолете не оставило впечатлений. Разве что запомнились тягостные перегрузки при разгоне, плач женщины в соседнем ложементе, безжизненные стеклышки звезд в черноте иллюминаторов...
Стром выглядел человеком, сотканным из противоречий. Едкий, брюзгливый, с резкими перепадами настроения, но в то же время - это выяснилось далеко не сразу - тонко и глубоко чувствующий. Принял он ее, успевшую привыкнуть к общему преклонению, с оскорбительным безразличием, которое даже не пытался замаскировать элементарной вежливостью.
Первым побуждением Джонамо было хлопнуть дверью и никогда больше не унижаться перед этим полным самомнения, обозленным на всех человеком. Но сдержалась. Ради своего великого дела она могла стерпеть и унижение. Пришла к Строму вновь. Еще и еще, пока тот наконец не смягчился.
А потом они убедились в общности взглядов и сделались друзьями. Позднее к ним присоединился Игин. Они, точно биссектрисы треугольника, идя с трех сторон, встретились в одной точке...
- Зачем вам это, Игин?
- Странный вопрос, Стром. Не могу без дела, вот и все!
Они разговаривали вполголоса, стараясь не отвлекать Джонамо.
Напрасная предосторожность: музыка перенесла ее на далекий, родной, живущий благополучной, но бездуховной жизнью Мир.
- Это не дело, а игра. Вот у нее, - Стром кивнул на Джонамо, - не игра, а дело. Не примите просто за каламбур. Так оно и есть. А вы... Нашли себе забаву - компьютер высшего интеллектуального уровня. И торопитесь поиграть.
- Как вам не совестно, - огорчился Игин. - Вы же один из крупнейших футурологов планеты!
- Какую планету изволили упомянуть?
- Мир. Слышали о такой?
- Да уж наслышан. А вот вы забыли, где находитесь. И зря. Когда-то я, действительно, охранял будущее. Чересчур хорошо охранял. Потому и здесь. Бывший футуролог Стром, разрешите представиться.
Его васильковой синевы глаза приобрели стальной оттенок, ноздри раздувались, скулы заострились еще больше.
- Напрасно волнуетесь, я не хотел вас обидеть, - примирительно проговорил Игин.
- В утешениях не нуждаюсь! Все мы здесь бывшие, не один я. Не больно-то задавайтесь, бывший управитель! Привыкайте к своему новому положению!
- Ну нет, не привыкну. Злой вы человек, Стром. Жалите в самое больное место!
- Это правда, я зол. На ваш дурацкий оптимизм, на себя, на всех!
- И на Джонамо?
Взгляд Строма потеплел, голос едва заметно дрогнул.
- Она исключение. Ей бы жить среди ангелов, а не среди нас, грешных.
- Вы вспомнили одно мое занятие, - сказал Игин. - Правда, с оговоркой "бывший". Я, в самом деле, бывший управитель, и с этим ничего не поделаешь, тут вы правы. Но, к счастью, еще и системник. Им и умру. Для меня киберзавод, объединение, индустриал, общество в целом - прежде всего система. А для анализа такой сложной системы, как общество, пригоден лишь компьютер высшего интеллектуального уровня. Согласны?
- Допустим. Ну и что?
- Так вот, он у меня, как вы знаете, есть. Но я был бы плохим системником и к тому же никудышным управителем, если бы полагался только на компьютер. Что-то здесь, - Игин тронул голову, - или здесь, - он стукнул могучим кулаком в грудь, - иногда оказывается в конфликте с компьютером. И бывает трудно их примирить. До сих пор мне это удавалось, однако теперь... Рассказать?
- Ну? - недоверчиво буркнул Стром.
- На Мире передо мной всегда стояла задача, рамки которой заранее были жестко установлены самой технической иерархией, а масштабы соответствовали моему положению. Здесь же я свободен в выборе. Совершенно свободен, понимаете?
- Чего-чего, а свободы у нас предостаточно. Только что с ней делать!
- Мне, например, вздумалось построить системную математическую модель нашего общества...
- И что, система неустойчива? - заинтересовался наконец Стром.
- Напротив, очень устойчива, в этом весь фокус. Но ведь идеал устойчивости - абсолютный нуль! Выравниваются потенциалы - хорошо! Уменьшается градиент - хорошо! Падает дисперсия личностных мнений - тоже хорошо. Если верить компьютеру, - все хорошо. А я чувствую нутром: слишком хорошо. И это "слишком" меня пугает. Надо разобраться, а без вашей помощи не смогу. - Игин утер пот с побагровевшей шеи. - Поможете?
- Вы знакомы с моей теорией дисбаланса? - спросил Стром.
- Самую малость, - виновато признался Игин. - Я был далек от высоких материй.
- Так знайте, - простер жилистую руку футуролог, - что ваше "чем лучше, тем хуже" полностью согласуется с нею. Наше общество, действительно, достигло почти абсолютной устойчивости. В нем практически нет флуктуаций... за редким исключением, - поправился он, взглянув на Джонамо. - Но это устойчивость замкнутой, эгоистической системы, которая предельно оградила себя от внешних воздействий, не признает перемен.
- Консервативная система? - понимающе заметил Игин.
- Да, человечество привыкло к стационарному режиму. На Мире царят благодушие, успокоенность, слепая вера во всемогущество техники. Люди боятся ответственных решений. Прежде чем сделать что-либо неординарное, из ряда вон выходящее, должны получить благословение компьютеров. Это ли не явные признаки духовного вырождения? Видите, чем чревата наша хваленая, ставшая самоцелью "вершина благополучия"!
Увлекшись, собеседники не заметили, как Джонамо, прикрыв крышку рояля, подсела к ним.
- Милые мои мужчины, - услышали они ее мелодичный голос. - Оказывается, все мы думаем об одном и том же. Вершина? Помните, что сказал мудрец? "За всем, что достигло вершины развития, сразу же наступают сумерки богов".
- Сумерки богов... - повторил Стром, как бы проверяя на прочность поразившее его словосочетание. - Право же, лучше не скажешь!
- Конечно, нужно радоваться достигнутой вершине, - взволнованно продолжала Джонамо. - Однако за ней обязательно должна быть новая. Иначе жизнь остановится. Давайте же, друзья, искать эту вершину вместе!

14
Референдум
Вот уже несколько месяцев Председатель Всемирного Форума пребывал в состоянии мучительного единоборства с самим собой. До сих пор он жил, твердо веруя в правильность своих поступков, незыблемость убеждений, несокрушимость идеалов. Ему не приходилось заниматься переоценкой ценностей, собственные взгляды, подкрепленные компьютерной мудростью, представлялись единственно верными, неоспоримыми. Не оттого ли его так возмутило неистовое обвинение, брошенное ему в лицо Стромом? И даже не тон, каким тот говорил с главой всемирного правительства, - Председатель был достаточно умен, чтобы не ударяться в амбиции, - а сама суть, посягавшая на фундаментальные устои общества.
Прежде Председатель не испытывал угрызений совести, потому что никогда не кривил душой, действовал в полном согласии с совестью. Но после разговора с Джонамо совесть перестала быть спокойной, начала подтачивать монолит убеждений. Мысленно возвращаясь к этому разговору, Председатель варьировал его, искал убедительные аргументы и... не находил их. В словах молодой женщины была логика, подсказанная не только сердцем, как считала она сама, но и проницательным, острым, возвышенным умом.
Все это время он выполнял привычные действия, как хорошо отлаженная машина, чей ход запрограммирован до мелочей и огражден от посторонних возмущений. Однако впервые осознал себя такой машиной, в которой нет ничего личностного, и понял, что лишь заученно и прилежно нажимает кнопки гигантской системы в соответствии с предписанным регламентом.
А ведь раньше Председатель был совершенно убежден в обратном, хотя привычно именовал себя "слугой общества"! Он и мнил себя слугой, иначе его можно было бы счесть лицемером, но слугой не в обычном понимании, а обладающим действенными полномочиями влиять на исторический процесс и направлять эволюцию человечества в безопасное русло.
И еще Председатель ловил себя на том, что постоянно думает о Джонамо не только, как о сильном противнике или потенциальном союзнике, но и как о женщине, сумевшей потеснить первую, казавшуюся пожизненной, любовь. Он мысленно возвращался к их встрече в Оультонском заповеднике, которая чуть было не закончилась трагически. Вновь и вновь протягивала ему огненно-рыжий комочек хрупкая, взволнованная, но не сломленная испугом женщина. Вновь и вновь звучали ее слова: "Иначе я не могу".
Тогда это показалось эпизодом, не затронуло чувств, не проникло в сознание. Председатель решил, что случай свел его с взбалмошной, экзальтированной женщиной. Он и не подумал узнать ее имени - зачем, все закончилось благополучно, и можно забыть этот нелепый случай. И в самом деле забыл, выбросил из памяти, хотя напоследок отметил, что женщина молода, красива и, видимо, очень одинока.
Узнав в знаменитой пианистке оультонскую незнакомку, Председатель поразился: "Бывает же такое!". Но все еще не представлял, сколь значительное место займет в его жизни эта странная представительница прекрасного пола, которая сейчас больше похожа на инопланетянку, чем на женщину Мира, пусть даже самую незаурядную. Чтобы прийти к такому выводу, достаточно всмотреться пристальнее в ее лицо, словно списанное со старинной фрески. А пугающий взгляд удлиненных немигающих черных глаз? А полная царственного достоинства манера держаться? Нет, в Оультонском заповеднике она была иной - проще, понятнее. Потому и не пришло в голову поинтересоваться ее именем...
После третьей же, последней, встречи Джонамо стала истинным наваждением, точно и впрямь сумела околдовать Председателя. И пусть у нее в мыслях этого не было, тем вернее достигла она результата, о котором, несмотря на женскую проницательность, нисколько не подозревала.
Председатель сохранял видимость оптимизма и уверенности в себе. Но как трудно давалось ему вынужденное притворство!
Назревавший в его душе кризис неожиданным образом ускорили события, последовавшие за сенсационным открытием экипажа исследовательского звездолета "Поиск".
Впервые и при обстоятельствах драматических удалось установить связь, хотя и одностороннюю, с инопланетной цивилизацией. В том, что такие цивилизации существуют, ученые не сомневались, но эта уверенность основывалась на философских представлениях и не была подкреплена опытом. Поиски инопланетян были прекращены еще столетие назад, когда начал угасать интерес ко всему, что находится вне Мира.
Неудивительно, что открытие, сделанное "Поиском", застало всех, включая Председателя, врасплох. Как поступить, чем ответить на призыв о помощи?
В том, что принят сигнал бедствия, сомнений не было. Компьютеры, не сумев полностью расшифровать сообщения гемян, тем не менее дали несколько вероятных вариантов. Они различались в деталях, но совпадали по смыслу: инопланетяне молят о спасении.
Спасательная экспедиция, по предварительным оценкам, потребовала бы колоссальных, полностью непредставимых затрат, поглотила бы значительную часть экономических ресурсов, которыми располагает Мир, заставила бы людей поступиться вошедшим в плоть и кровь комфортом. А стоит ли идти на это ради спасения абстрактных "личностей"?
Председатель представил себе армаду звездолетов, несущихся к Геме. Субсветовой полет в ближней зоне, свертка пространства в метагалактике. Пройдут годы ожидания, и что потом? Удастся ли эвакуировать на Мир цивилизацию загадочных гемян? И смогут ли существовать на одной планете два совершенно различных общества? Во что выльется их сосуществование?
От обилия подобных вопросов и невозможности на них ответить Председателю становилось жутко. Хотелось отмахнуться, сделать вид, что ничего не произошло, не было принято никакого сигнала бедствия.
Подумав так. Председатель почувствовал стыд. Там, на Геме, живут надеждой на спасение. Мочь и не спасти - недостойно человека!
"Но почему именно мы? - тут же пришла другая мысль. - Есть же во Вселенной цивилизации и кроме нашей. Так почему же мы, а не они?"
Стоп! А что бы сказала Джонамо?
Председатель не сомневался в ее ответе. Но решала не она. И не он. По закону ему нельзя было даже обнародовать свое мнение, чтобы не влиять на волеизъявление людей, которое должно быть совершенно свободным.
Свободным?
"Не занимайся самообманом! - взглянул правде в глаза Председатель. - Люди уже давно исполняют волю компьютеров, даже не догадываясь об этом. Ведь компьютер не принуждает, не навязывает, а всего лишь советует. Но кто же поступит вопреки совету, если считает его разумным?"
Прежде он вместе с другими думал, что так и должно быть. Конституция Мира - а ее соблюдали строго - гарантировала демократию и не просто провозглашала ее, но и защищала от любых посягательств со стороны властолюбцев. Что же касается власти компьютеров, то власть эту, отнюдь не вымышленную, никто из граждан Мира не замечал.
Авторитет электронных оракулов складывался десятилетиями. Много раз люди убеждались в их прозорливости. Нынешнее поколение унаследовало не только технические высоты, достигнутые предками, но и постулат о непогрешимости компьютеров. Ему следовали охотно, ибо он освобождал от необходимости самим принимать ответственные решения, позволяя в то же время сохранить видимость полной свободы выбора.
Это ни в коей мере не было "бунтом машин" или "заговором против человечества". Компьютеры служили людям верой и правдой, как с самого начала предусматривалось заложенной в них "отцами демократии" программой. Они рьяно блюли интересы людей, но... в своем собственном ограниченном понимании этих интересов.
Каждый гражданин Мира, будучи членом его правительства, имел право и возможность в любое время и по любому поводу обращаться к иерархии компьютеров. Но чаще, чем кто-либо другой, это делал по роду обязанностей "впередсмотрящего" Председатель.
С годами он научился предугадывать ответы компьютеров-экспертов. И сейчас, еще не посоветовавшись с ними, наперед знал, что они скажут: "Эвакуация на Мир обитателей Гемы непредсказуемо опасна и, следовательно, недопустима. Она потребует расходов, которые обременят экономику, в результате чего уровень благосостояния общества понизится. Проникновение чуждой, возможно, агрессивной психологии нарушит общественную стабильность. Естественная микрофлора гемян способна вызвать эпидемию заболеваний, против которых кибермедика бессильна. Столкновение противоположных интересов может привести..."
И так, фраза за фразой, абзац за абзацем. А в конце, как бюрократическая резолюция, совет: "отказать!".
"Нет, нет и нет!" - ответила бы на это хрупкая черноглазая женщина.
Две правды: рационалистически непогрешимая, а по сути трусливая, эгоистическая правда компьютеров и благородная, достойная Человека правда Джонамо. Председатель не сталкивался с подобной дилеммой. Еще полгода назад он бы и не подумал усомниться в правоте компьютеров, счел бы ее за непреложную истину. Но сегодня возвел в ранг истины крамольную, с ортодоксальной точки зрения, правду Джонамо. Какая же из противостоящих правд возьмет верх на референдуме?
Председатель не обладал целеустремленностью Джонамо, упорством Игина и одержимостью Строма. К тому же он все еще был законопослушен и не допускал мысли о возможности противоправных действий, какими бы благими намерениями они ни диктовались. Оставалось надеяться разве что на чудо...
Наступил день выбора: прийти на помощь гибнущей инопланетной цивилизации или нет. С шести часов утра по центральному времени компьютеры начали накапливать и систематизировать личностные мнения. В двадцать один час они должны были закончить математическую обработку информации и выдать результат.
Весь этот день Председатель провел в тяжелом нервном напряжении. У него было ощущение, что предстоит окончательно разрешить давний спор со Стромом и сравнительно недавний - с Джонамо. Референдум станет экзаменом на духовное величие человечества. Выдержит ли оно этот нелегкий экзамен?
Председателю хотелось крикнуть во весь голос: "Люди, не подведите меня!" Но даже на такую малость он не имел права...
За полчаса до срока Председатель Всемирного Форума вошел в зал референдумов, где собрались советники.
По левую руку от председательского места располагался цифровой дисплей, на котором вскоре высветятся численные данные, по правую - пульт связи с информационным центром. А прямо перед сидящими, во всю стену, распростерлось гигантское световое табло. Сейчас оно выглядело бельмом на слепом глазу. Но пройдет совсем немного времени, раздастся символический удар гонга, и табло вспыхнет. Какой цвет будет преобладать? Если зеленый, значит, Мир готов приютить космических беженцев. Если красный, отказывает им в гостеприимстве и помощи.
Миллиарды светомолекул образуют подобие двухцветного флага. Среди изумрудных искорок будет искорка Председателя. Но сколько таких же заблещет рядом? Ни Стром, ни Джонамо, ни другие переселенцы на Утопию не участвуют в референдуме. Покинув Мир, они добровольно лишились права голоса. А если бы и нет... Что может сделать горстка людей?
Последние секунды... Гонг! Председатель инстинктивно закрывает глаза, но и сквозь сомкнутые веки видит багровое зарево. Табло пылает рубиновым светом. Лишь с края видна узкая полоска зелени.
"Дисперсия личностных мнений - девять десятитысячных", - дублирует голосом показания цифрового дисплея информ-компьютер.
Еще недавно эта необычно возросшая дисперсия огорчила бы и встревожила Председателя. Он затребовал бы развернутый покомпонентный анализ причин, по которым снизилась стабильность общественного мнения. Но теперь, и не обращаясь к компьютерам, Председатель знал: главная, а возможно, единственная причина - Джонамо. Не будь ее, дисперсия оказалась бы ничтожной, а может, вообще равнялась бы нулю. Исчезла бы изумрудная полоска, да и председательская искорка была бы рубиновой.
А теперь... Пусть миллиарды людей по-прежнему бездумно поддержали приговор компьютеров. Но миллионы все же задумались. И чего стоило им решение, подсказанное собственным разумом, собственной совестью! Они ведь понимали, не могли не понять, что идут против большинства, разрушают традицию, исподволь ставшую самозванной моральной нормой!
И все-таки поступили по-своему.
Ну что ж, черноглазая женщина выиграла спор...

15
Рассвет
Произошло невозможное: о Строме вспомнили. Десять лет он ждал, не признаваясь себе в этом, иронизируя над собой, впадая в отчаяние. И дождался.
Радиосигнал шел с Мира около трех с половиной часов по цепочке ретрансляторов, тянувшейся в космическом пространстве от планеты к планете. Лазерные нити вели его от Мира к Утопии, от Утопии к Миру.
Обычный разговор был невозможен: он продолжался бы месяцами, и ответа на заданный вопрос приходилось бы ждать не менее семи часов. Поэтому пользовались вероятностно-кибернетическим алгоритмом разговора, основанным на методе последовательных приближений.
Каждый из собеседников общался не с другим собеседником, а с его кибернетическим аналогом - компьютером, что позволяло моделировать разговор в реальном масштабе времени, без тягостных пауз.
На другом конце космической радиолинии модель разговора - версию первого собеседника - прослушивал второй собеседник, после чего, в свою очередь, моделировал новый вариант, который передавали в обратном направлении.
Уточняя позиции собеседников и развивая разговор, процесс повторяли до тех пор, пока очередные версии обоих собеседников не совпадали полностью.
Со сложным чувством торжества, растерянности и печали слушал Стром первую версию Председателя. Собственные реплики, вернее фразы, приписываемые ему компьютером, вначале вызвали у него досаду и недоумение: вот в каком деформированном виде воспроизведена его личность! И все же Стром узнавал свои мысли, резкие, не щадящие чужого самолюбия, выражения.
"Неужели я такой? - ужаснулся Стром. - Тогда многое понятно..."
Он знал за собой неприятные свойства, порой сожалел о них, но то, что его манера общения столь возмутительна, осознал только сейчас. Компьютер-аналог создал карикатурный образ, выпукло подчеркнул интонации, акцентировал грубость. Если бы не вошедшая в пословицу объективность компьютеров, Стром подумал бы, что над ним издеваются. Но об этом не могло быть и речи...
И при всем утрированном характере версии бывший футуролог не мог не признать, что по своей сути она близка к тому смыслу, который в более мягком словесном обрамлении был бы, да и будет вложен в его ответы. Компьютер действительно моделировал личность Строма, мыслил по тому же алгоритму и, допуская промахи в трактовке тактической линии поведения, правильно предугадывал стратегию.
Подавив возникшее в его душе неприятное чувство, Стром вновь, уже холодно и отстранение, прослушал первую версию своего разговора с Председателем.
Председатель: Вы, конечно, знакомы с результатами референдума?
"Стром" (компьютер-аналог Строма): Какого черта вы меня об этом спрашиваете?
Председатель: Интересуюсь вашим мнением.
"Стром": ...этот референдум! Впрочем, вы называете... прогрессом.
Председатель (изменившимся голосом): Уже не называю. По-видимому, ваша теория дисбаланса подтверждается.
"Стром" (злорадно): Долго же до вас доходило!
Председатель: Признаю свою ошибку и жду от вас совета. Человечество в опасности.
"Стром" (с подвохом): Человечество Гемы?
Председатель: И Мира тоже. Понимаете, что ему грозит?
"Стром" (почти кричит): Вы еще спрашиваете? Или не я распинался перед вами, убеждал, доказывал! Эх, вы! Духовное вырождение, вот что ожидает людей Мира. И вы сделали все, чтобы его ускорить. Толковали о прогрессе, козыряли идиотскими показателями, а того, что прогресс должен быть сбалансированным, не поняли.
Председатель: Помогите исправить ошибку. Как быть с Гемой?
"Стром": Разбирайтесь сами.
Председатель: А Мир, как помочь ему? Что подсказывает ваша теория?
"Стром": Моя теория не панацея, а диагностическое средство. Диагноз поставлен. Так лечите же, черт возьми!
Председатель: Возвращайтесь на Мир. Вы нужны здесь.
"Стром" (непреклонно): Я уже давно никому не нужен. Сумейте обойтись без меня. Конец связи.

Обмен версиями продолжался несколько дней. Под конец к Строму присоединились Игин и Джонамо. (Десятая и одиннадцатая версии совпали.)

Председатель: Вы, конечно, знакомы с результатами референдума?
Стром: Да, знаком.
Председатель: Интересуюсь вашим мнением.
Стром: Результаты не могли быть иными.
Председатель: По-видимому, ваша теория дисбаланса подтверждается.
Стром: А вы рассчитывали на другое?
Председатель: Признаю свою ошибку и жду от вас совета. Человечество в опасности.
Стром: Я ведь предупреждал вас об этом.
Председатель: Помогите исправить ошибку. Как быть с Гемой?
Стром: Утопия готова принять ее обитателей.
Председатель: А Мир, как помочь ему?
Стром: Вылечить себя могут лишь сами люди. Все вместе, без оглядки на компьютеры. Прочь с проторенных дорог! В поиск! Разумная и мужественная ответственность за все, в том числе и за технику, отсутствие которой не должно делать людей беспомощными! А для этого нужна полнота знаний не только в памяти компьютера, но и в собственном мозгу. И пусть жизнь станет полнокровной. Вам есть на кого опереться!
Председатель: Вы говорите о Джонамо?
Стром: Да, и о ней тоже.
Джонамо: Здравствуйте, Председатель. Рада, что вы с нами.
Председатель: Здравствуйте! Мое имя Ктор.
Джонамо: Я хочу добавить к тому, что сказал Стром. Пусть люди научатся понимать и ценить прекрасное. И тогда сами будут прекрасны!
Стром: Пусть каждый станет личностью. Уникальной, неповторимой!
Игин: Не будем бояться неудач. Без них жизнь не жизнь!
Стром: И ошибок. От них застрахован только компьютер. Но уподобиться компьютеру - значит совершить самоубийство!
Председатель: Возвращайтесь, друзья мои! Вы так нужны здесь!
Стром: Я остаюсь на Утопии. Буду готовиться к встрече братьев по разуму.
Игин: Я тоже.
Председатель: А вы, Джонамо?
Джонамо: Возвращаюсь на Мир, Ктор. Там я сейчас нужнее.
Стром: Конец связи.

16
Триумф
В двадцать часов центрального времени единая энергетическая сеть Мира испытала небывалую нагрузку. Счетчики энергии выдавали числа поистине астрономические, и числа эти все возрастали.
Управитель энергоиндустриала Гури, срочно вызванный контроль-компьютерами, метался по информационному залу от дисплея к дисплею, от пульта к пульту. Нагрузка приближалась к предельному значению, а ведь оно было взято с тройным запасом. Еще немного, и автоматы, спасая систему от аварии, начнут отключать потребителей...
Это стало бы для Гури профессиональным позором, но что он мог поделать, если все многомиллиардное население Мира, исключая разве его самого и горстку таких же бедолаг, собралось, отложив все дела, у включенных глобовизоров. Даже те, кому полагалось спать, поскольку у них наступила ночь, бодрствовали в ожидании чрезвычайного события: возвратившаяся на днях Джонамо впервые выступала по глобовидению.
Если бы не обстоятельства, Гури был бы одним из них, но сейчас его мысли сосредоточились на том, как поступить, если нагрузка достигнет предела...
Казалось бы, после отлета Джонамо на Утопию о пианистке должны были быстро забыть: не зря этот крошечный филиал Мира называли иногда планетой забвения. Однако произошло обратное. Ее известность продолжала возрастать. Ситуация напоминала ту, с которой столкнулся управитель Гури...
Причина столь неожиданного, непредсказуемого и бесконтрольного роста популярности Джонамо заключалась в том, что по всему Миру распространились записи ее концертов, сделанные в свое время слушателями. Внезапное исчезновение пианистки подогрело интерес к ней, окружило ее ореолом тайны. Она, не подозревая об этом, превратилась в легенду, стала символом прекрасного. Культ Джонамо, которого так опасался Председатель, сделался всеобщим поветрием, вошел в моду.
Особенно неистовствовала молодежь. Оказывается, в молодых душах дремала жажда прекрасного. И вот она вспыхнула, принимая порой наивно-восторженные формы. Появились прически "под Джонамо", девушки удлиняли разрез глаз, подкрашивали их в черный цвет...
Когда звездолет с пианисткой произвел посадку, ей не дали сойти с трапа, подхватили на руки и понесли по усыпанной цветами дорожке сквозь ликующую толпу почитателей. Джонамо пыталась высвободиться - безуспешно!
Среди тех, кто нес ее, был и никому не известный человек с серебряными волосами. И хотя остальные сменяли друг друга, он упорно не уступал места
... Наконец управитель Гури облегченно вздохнул, потряс взъерошенной рыжей головой, сбрасывая крупные, словно дождевые капли пота: нагрузка стабилизировалась. Правда, автоматам пришлось-таки снять со снабжения несколько индустриалов, располагавших автономным энергетическим резервом, но это был пустяк по сравнению с неприятностями, к которым готовил себя Гури.
На сей раз пронесло. Но завтра же он потребует от компьютеров-экономистов повысить энергоемкость сети: случившееся дает на то все основания.
"Я больше здесь не нужен!" - понял Гури и помчался к глобовизору. Счетчики зарегистрировали еще один скачок нагрузки, но настолько незначительный, что его можно было не принимать во внимание.
Джонамо решилась на выступление по глобовидению, как на рискованную операцию. Она не видела иного пути к миллиардам сердец, которые готовы были распахнуться перед ее искусством. Окажись операция неудачной, вмиг исчезнет все, чего удалось достичь с таким трудом. Как пересохший ручеек, иссякнет преклонение. От нее отвернутся, не простят обманутых ожиданий. И она рухнет с пьедестала, на который была вознесена людьми.
Джонамо вспомнила, как восторженная толпа несла ее на руках, и зримо представила: руки, такие прочные, такие надежные, вдруг размыкаются, она падает, и нет конца этому падению...
А как же Ктор, неужели не подхватит, не убережет? Но что он может, Председатель Всемирного Форума, человек, облеченный высшей, но, увы, эфемерной властью, самый могущественный и в то же время самый бессильный из людей?
Подумав так, Джонамо физически ощутила глыбу ответственности, лежащую на ее хрупких плечах. То, что она должна сделать, не сделает пока никто, кроме нее.
Но что если ее искусство, лишившись одного из важнейших компонентов - биоволнового резонанса со слушателями, - утратит волшебную силу воздействия на человеческие сердца, и музыка будет восприниматься не душой, а лишь слухом? Тогда конец всему!
Джонамо все чаще задумывалась: почему же такую необъяснимую популярность приобрели, как утверждают, записи ее концертов, притом любительские, далекие от совершенства? Почему их передают из рук в руки, многократно переписывают, бережно хранят, точно реликвии? Причем те самые люди, которые не так давно довольствовались компьютерной псевдомузыкой, а подлинную музыку презрительно отвергали, словно замшелую, никому не нужную древность!
И здесь Джонамо невольно сделала открытие. Ее успех вовсе не объясняется биоволновым резонансом, лживой обратной связью со слушателями. Все это лишь способствовало успеху, но не предопределяло его.
Дело даже не в самой Джонамо, сама по себе она не смогла бы совершить переворота в сознании людей, их мировосприятии. Просто необходимость в музыке не покидала человеческие сердца, она лишь впала в летаргический сон, и вот теперь настала пора пробуждения.
Процесс духовного обнищания людей, которого так опасался Стром, к счастью, не зашел слишком далеко, был обратим. Возможно, не будь Джонамо, человеческий дух все равно сбросил бы компьютерные оковы. Она помогла ему в этом, утолила дремавшую жажду прекрасного. Не так уж мало, чтобы испытывать удовлетворение!
Но какой бы ни была истинная роль Джонамо - движущей силы или катализатора, - она не считала свою миссию исполненной. Напротив, с еще большей страстностью продолжала делать то, что подсказывало ей сердце.
Готовясь к концерту по глобовидению, пианистка не щадила себя - просиживала за роялем с рассвета и до полуночи.
- Доченька, - пыталась предостеречь Энн, - не надрывайся, прошу тебя! Вспомни, как было в тот раз... Ах, если бы доктор Нилс, светлая ему память...
- Он бы понял меня, мамочка! Поверь: все будет хорошо, вот увидишь. Теперь я знаю меру своим силам, не волнуйся, пожалуйста...
И вот Джонамо держала экзамен перед человечеством.
... Эффект присутствия, создаваемый глобовизором, был настолько силен, что управитель Гури, при всей своей психологической подготовленности, ахнул: вероятно, сказалась пережитая только что стрессовая ситуация. От пультов и дисплеев энергетического индустриала он мигом перенесся в гулкую, торжественную атмосферу концертного зала.
На возвышении - рукой подать - стоял сияющий черным лаком старинный инструмент, громоздкий, необычных очертаний. Было в нем что-то реликтовое, не вписывающееся в современность. И все же он внушал чувство невольного почтения...
Вот откуда-то из глубины сцены вышла тоненькая, грациозная, похожая на изящного подростка женщина. Оптика подхватила ее, приблизила так, что видна была пульсирующая синяя жилка на виске, под прядью темных волос.
Невидящим взглядом женщина посмотрела в глаза Гури, постояла минуту, словно прислушиваясь к чему-то, затем села за инструмент. А потом... могучая волна музыки подхватила Гури, повлекла в немыслимые выси, прервала дыхание, умертвила и снова вернула к жизни. С ним происходило чудо. Он не узнавал себя, поражался силе и глубине собственных чувств...
Никогда прежде не достигала пианистка таких высот эмоционального воздействия на слушателей. Она перевоплотилась в музыку, музыка стала формой ее существования, катализатором доброты проникая в тайники человеческих душ.
Экспрессивность и красочность звучания усилились обилием диссонансов - еще недавно Джонамо не признавала их. Но столь же недавно она воспринимала окружающее как бы спроецированным на плоскость сквозь призму безысходности. Теперь же действительность стала объемной, многоплановой. Серые тона сменились спектром цветовых оттенков. Надежда на возрождение духовного богатства, утраченного человечеством, переросла в уверенность.
И это была не уверенность в себе и тем более не самоуверенность. Джонамо верила в торжество разума, который снова начнет прогрессировать, как только его питательной средой станет активная, действенная доброта.
Живительная противоречивость бытия вплелась в мелодию величественного и бессмертного человеческого духа. Рояль то взрывался громовыми раскатами, исторгал утробный рев органа, то пел нежно и грустно, словно виолончель.
Люди окаменели у глобовизоров, казалось, перестали дышать. Нет, не на старинном инструменте играла Джонамо - на их сердцах. И сами сердца, а вовсе не акустические системы, исторгали ее святую музыку, резонировали аккордами боли, стыда, восторга.
А Джонамо играла беспрерывно, и неисчерпаемы были ее силы. Но вот отзвучал последний аккорд... Из инобытия вернулся к своим дисплеям и терминалам Гури. Провел пальцами по щекам... Стряхнул слезы, как раньше - пот. И миллиарды людей по всему Миру сделали то же самое.
Это был триумф Джонамо. И одновременно триумф человечества.

17
Мыслепортация?
На пороге стоял Борг - сухонький, прозрачный старичок с потухшими глазами под зарослями бровей. Великий Борг, чье имя произносили на Мире с почтением. Впрочем, для большинства мирян он был страницей в истории науки. Причем страницей, уже перевернутой. Именно Борг полвека назад предсказал, а затем и доказал существование антивакуума. И он же открыл вакуумные волны.
- Мы к вам, можно? - сказал Стром непривычным для него просительным тоном.
- Заходите, раз уж пришли, - прошамкал Борг в ответ.
Стром пропустил вперед Игина. В комнате было темно и затхло.
- Хотим с вами посоветоваться.
- Со мной? Мгм... Вы не ошиблись, молодые люди? Я уже давно никому не нужен.
У Строма кольнуло в груди: год назад он почти слово в слово произнес то же самое.
- Вы нужны нам, учитель, - торопливо проговорил Игин. - И не только нам.
- Нужен? Вы сказали, нужен? Мгм... Странно... Я никогда не занимался наукой потребления. А наука дерзания сейчас не в почете. Вот так, говорю я вам. Но раз пришли, присаживайтесь. Не сюда... Здесь вам будет удобнее.
"Каким же одиноким должен чувствовать себя Борг!" - виновато подумал Стром.
Собственные переживания показались ему мелкими и эгоистичными. Теория дисбаланса - частность. В лице Борга была отослана на покой вся фундаментальная наука, с ее поисковой направленностью, критическим отношением к достигнутому, неприятием рутины. Выходит, и научно-технический прогресс, которым в свое время так кичился Председатель, происходит односторонне, избирательно, предпочитая созиданию усовершенствование.
Как часто бывает с людьми, Стром сказал совсем не то, о чем думал, и что должен был сказать.
- А где ваши роботы-уборщики? - невпопад вырвалось у него.
Еще не успев договорить, он ужаснулся нелепости своего вопроса.
- Обхожусь без них! - проскрипел старик, смерив Строма презрительным взглядом. - Я еще не настолько... Мгм... Так с чем пожаловали?
- Вы знаете о сигнале бедствия, принятом на... на ваших волнах?
- Наслышан.
- И о референдуме?
- Мгм... Измельчали люди, измельчали...
- Недавно был еще один референдум. Решили все-таки послать спасательную экспедицию. Но хватит ли на это энергетических ресурсов?
- Сомневаетесь? - казалось, обрадовался Борг. - И правильно делаете, что сомневаетесь. А то возомнили себя всемогущими. Успокоились. Обросли всякими... мгм... роботами и автоматами. Белоручки! Это я о вас, молодые люди. Пришли на готовенькое и решили: хватит. Навеки хватит. Ан нет, не хватает! Когда я говорил о вакуумных волнах, мыслепортации, об опасности застоя в науке, которая обязана стремиться к постижению абсолютной истины, мне отвечали: постичь ее невозможно, а поэтому и пытаться незачем. И потом, убеждали меня, кому нужны новые открытия, если достаточно старых. Мы, мол, и так добились полнейшего благополучия, а от добра добра не ищут... Эйфория невежества! Компьютерная тупость!
Строму захотелось обнять этого ссохшегося, колючего старика, глаза которого, еще минуту назад тусклые, как бы присыпанные пеплом, затянутые паутиной, вдруг заискрились. В них вспыхнула сумасшедшинка, а в голосе послышались обличительные нотки... Было в старом ученом что-то родственное. И пусть они с Игиным не заслужили таких упреков, все равно Борг прав, тысячу раз прав!
- Вы знаете, что сказал мне этот ваш... мгм... Председатель? "Времена посева миновали, наступила пора жатвы!"
- Ну, теперь он так не говорит, - заверил Стром. - Вместе с нами старается, чтобы человечество покончило со спячкой!
- И знаете, кое-что удалось, - добавил Игин, ерзая на шатком стульчике.
- Удалось... удалось... - передразнил Борг. - Хвастать легче всего... мгм...
- Вы правы, учитель.
- То-то... Так чем могу быть полезен?
- Сигнал послали на вакуумных волнах, преодолевающих кривизну пространства-времени напрямик. Отсюда следует, что цивилизация Гемы...
- Более развита по сравнению с нашей, - насмешливо подхватил старик.
- Была более развита, - поправил Стром. - Впрочем, мы действительно еще не научились создавать поток такой высокой плотности.
- Вот видите! Мгм...
- Но помощи просят они, а не мы.
- Вы уверены, что помощи?
- Передачу не удалось принять полностью. Но судя по расшифрованным обрывкам...
- Выходит, вы еще сами... мгм... не разобрались, какую должны оказать помощь. Ну и как вы ее мыслите?
- Вот пошлем на Гему армаду звездолетов...
- Мгм... Так сразу и армаду? - поддел Борг.
- Время не терпит!
- А ресурсов-то и не хватает, - в голосе старика Строму послышалось злорадство. - Ведь не хватает, сами сказали. Сами...
- Ну, это пока мой прогноз. Возможно, я ошибаюсь.
- Не ошибаетесь. Не по силам вам такая экспедиция. Не готовы вы к ней. Да и вообще не с того бока взялись.
- Не могу понять...
- И не поймете без подсказки. Молоды еще. Да-да, не спорьте, говорю я вам! Мгм...
- Да мы и не думаем спорить, - заверил Игин. - За тем и пришли, что нуждаемся в подсказке. И ведь никто, кроме вас, не подскажет!
Борг просиял. Стром невольно подумал, что и великим свойственны человеческие слабости. Но главное, старик оттаял, вновь почувствовал себя ученым.
- Ну и хитрецы! - в глазах Борга сверкнула лукавая искорка, похоже, он потешался над ними. - Так и быть, слушайте. На первых порах не нужны никакие звездолеты. И обычные сигналы не годятся - долго и неэффективно. Пока расшифруют, да и расшифруют ли... Надо начать с мыслепортации.
- А что это такое? - наивно спросил Игин.
Борг метнул взгляд-молнию.
- Не знаете... мгм... Ничего-то вы не знаете! Замшели со своими компьютерами, заскорузли! Мыслепортация - это передача живой мысли на расстояние посредством вакуумных волн!
- Что-то вроде телепатии?
- Под телепатией... мгм... понимают мысленное общение двух людей - индуктора и реципиента. Здесь же нет ни того, ни другого. Вернее, оба в одном лице. Один и тот же человек будет одновременно и среди нас, и на Геме. В этом вся соль!
- Но ведь мышление - продукт деятельности мозга, - осторожно возразил Стром. - С материалистической же точки зрения...
- Не будьте догматиком, юноша! - перебил Борг. - Форм движения материи множество. А вы... мгм... все сводите к веществу. Игнорируете поле, говорю я вам! В моем представлении мысль так же материальна, как вещество, из которого состоит мозг. Они образуют неразрывную совокупность. Только вещество локализовано в пространстве, а поле мысли простирается в бесконечность. Теоретически... мгм... Возьмите звезду и ее свет. Звезда может быть в другой галактике, а ее световое излучение достигает нас, преодолев немыслимое расстояние. И по нему мы судим о самой звезде.
- Но ведь человек... Его энергия... - начал было Игин, но, запутавшись, умолк.
- Биотоки человека настолько слабы, что не зажгут крошечную лампочку. Но их можно усилить, и тогда... Дошло?
- Вы хотите сказать, что, промодулировав мыслью вакуумные волны, можно точно так же усилить ее энергию? - догадался наконец Стром.
- Дошло, - на сей раз утвердительно произнес Борг. - Но не следует... мгм... все сводить к технике. - Нужен мыслелетчик. Человек. Остро мыслящий. Впечатлительный. Лишенный эгоизма. С чистым сердцем и возвышенными чувствами. Способный осмыслить великое множество проблем, стоящих перед человеческим обществом, понять чуждую нам инопланетную жизнь, связать разрозненное, дни и годы транспонировать в секунды... Найдется ли еще такой человек на Мире или на Утопии? Ну?
- Джонамо! - воскликнув Стром.
- Конечно же, Джонамо! - подтвердил Игин. - Если уж не она, то кто же еще?
- Джонамо? Припоминаю... - насупил брови Борг. - Пожалуй, она подойдет... Определенно подойдет, - повеселел старый ученый. - Мгм... Это уже полдела. А теперь, молодые люди, слушайте меня внимательно...

18
Преступление
- А я тебе говорю, что никаких запоров там нет! - вышел из себя Банг. - Обычная биоволновая задвижка.
- Какая разница, - продолжал твердить Тикет. - Мы же все равно не знаем кода!
- Если струсил, так и скажи. И проваливай, слышишь? Без тебя обойдусь!
- Я не трушу, а хочу как лучше.
- Тогда молчи. Я знаю что делаю. Никакого кода нет. Просто надо задумать.
- Как это задумать?
- Ну, мысленно скомандовать: "двери, откройтесь!"
- И они действительно откроются?
- Должны открыться.
Банг прибавил шаг, и Тикет, который был младше года на два, едва поспевал за ним.
- А ты почем знаешь?
- Вот зануда, - выругался Банг. - Ведь говорил же: запирать не от кого, преступников не осталось. Кроме нас, - добавил он с гордостью. - Но о том, что мы преступники, никто не знает. Понял?
- А ты уверен, что это будет настоящее преступление? - робко спросил Тикет.
- Еще бы! В старину нас назвали бы злодеями. "От кошмарного злодейства леденела кровь..."
- Я не понял, что леденело?
- Кровь! Что еще может леденеть! Это я вычитал в де... в детективном романе, - Банг с торжеством посмотрел на окончательно оробевшего Тикета. - Очень древняя книга, понял? У моей бабушки была своя бабушка, а у той еще одна. Так вот, самая старая бабушка очень любила читать детективные романы. Жаль, сохранился единственный. Мама говорит, что он... сейчас вспомню... ага, семейная реликвия, вот как! Я его наизусть выучил.
- Расскажи, - взмолился Тикет.
Банг пригладил взлохмаченную шевелюру, вздернул усыпанный веснушками нос и с важностью проговорил:
- Потом. Когда сделаем дело.
Тикет обиженно замолчал, но долго не выдержал и, шмыгнув носом, спросил:
- А правда, что в старину было интереснее?
- Да уж! Сражались, совершали подвиги. Вот в следующий раз давай совершим подвиг!
- Какой?
- Ну... например, угоним звездолет.
- Зачем?
- Какая разница, зачем? Просто подвиг, понимаешь?
- Понимаю... - неуверенно сказал Тикет. - Послушай, ты музыку любишь?
- А ты?
- Компьютерную нет. А вот ту, что передавали по глобовизору...
- Это и есть старинная музыка, - разъяснил Банг. - Она настоящая. Так моя мама говорит.
- Ну и как тебе?
- Здорово!
- Вот увидишь, я научусь тоже, как Джонамо...
- Может, и научишься, - великодушно согласился Банг. - Но раньше сделаем дело.
... Председатель был непривычно рано разбужен сигналом информ-компьютера.
- Что случилось? - спросил он, еще не поборов сна.
- Чрезвычайное происшествие. Выведен из строя компьютериал в Сеговии-Бест.
- Причина аварии?
- Диверсия.
- Что-о?
- Разрушены корпуса блоков, поломаны платы, оборваны кабели. И повсюду надписи: "Долой компьютеры, да здравствует Джонамо!"
- Информация принята, - подавленно произнес Председатель.
В первый момент его охватила растерянность, мелькнула малодушная мысль: "Не ошибся ли я, поверив Строму? Неужели мои прежние опасения оправдываются?
Началось с мелкой диверсии, бессмысленного вандализма. А что потом: погромы, взрывы, убийства? Пойдет прахом то, чего с таким трудом удалось достичь человечеству. Оно окажется отброшенным в прошлое. И вместо обещанного Стромом духовного расцвета, новой волны сбалансированного по всем компонентам прогресса наступят упадок и хаос..."
В этих своих скоротечных размышлениях Председатель старательно обходил Джонамо, как будто ее не существовало, хотя она уже стала для него самым дорогим человеком. Но вот воспоминание о ней пробило мысленную блокаду, словно солнечный луч вспыхнул в промозглом мраке, принеся с собой успокоение и решимость.
"Действовать! Немедленно действовать!"
Но с чего начать? Уже много лет существовавший на Мире порядок не нуждался в защите: на него никто не посягал. И органы защиты порядка, столь могущественные в прошлом, постепенно превратились в атавизм, атрофировались, сошли на нет. Общество переросло их и отвергло за ненадобностью.
Преступление сродни душевному заболеванию. Благодаря успехам молекулярной генетики с психическими болезнями покончено раз и навсегда. Сумасшедших не стало. Откуда же было взяться преступникам?!
В основе преступления ненависть или жажда наживы. Но что может быть менее рационально? Ненавидя другого, губишь себя. Да я кого ненавидеть, за что? Тех, кто богаче? Но таких нет. Любая вещь доступна, понятия "обогащение", "власть", "карьера" утратили смысл...
Так рассуждал Председатель. Но в логической цепи его рассуждений было слабое звено: преступление все же произошло, и оттого, что его, казалось бы, некому совершить, суть случившегося не могла измениться.
Председатель Всемирного Форума тронул сенсор информ-компьютера.
- Конституционные меры?
Бесстрастный голос тотчас ответил в том же лаконичном стиле:
- Приняты.
- Конкретно?
- Информация по глобовидению. Ответы на запросы. Прием советов.
- Технические меры?
- Эксперт-консилиум. Поиск аналогии. Анализ причинно-следственных связей. Расчет вариантов. Выработка стратегии.
- Предварительные выводы?
- Случившееся носит аномальный характер.
- Это я и сам знаю! - раздраженно крикнул Председатель и отключил информ-компьютер.
Раздался негромкий мелодичный сигнал вызова - сработал личный информ Председателя. Его шифр был известен лишь нескольким близким людям.
Информ сфокусировал в пространстве объемное изображение Джонамо.
- Здравствуйте, Ктор! - голос пианистки звучал встревожено. - Я не помешала?
- Нет, что вы, - натянуто улыбнулся Председатель. - Рад вам. Мне как раз нужно с вами посоветоваться.
- Только что узнала об этом... об этой глупой проделке.
- Проделке? "Долой компьютеры и да здравствует Джонамо"? Ваша популярность приобрела странные формы. Помните наш первый разговор?
- Второй. Впервые мы разговаривали в Оультонском заповеднике.
- Да, конечно...
- А тогда, после концерта... Вы назвали меня возмутителем спокойствия. И, кажется, оказались правы. Никогда бы не поверила, что мое искусство может вселить в души людей не доброту, а жажду разрушения. Если так, то незачем жить!
Голос Джонамо был бесстрастен. Но за этим внешним бесстрастием угадывалась с трудом сдерживаемая нестерпимая боль.
"Уж лучше бы она расплакалась", - подумал Председатель. Но он знал, что Джонамо не расслабится, не зарыдает, а так и останется в сверхчеловеческом напряжении, пока... Каким окажется это "пока", Председатель не представлял. И тем не менее, когда он заговорил, голос его был тверд и спокоен.
- Не будем спешить с решениями. То, что произошло в Сеговии-Бест, - единичный случай, аномалия. Послушайте... - вдруг осенило его. - Вам надо выступить по глобовидению!
- Мне? После того, как... Да я же не смогу играть!
- Кто сказал, что вы должны играть? Объясните тем, кто разрушил компьютериал, какой они нанесли вред нашему общему делу.
Послышался зуммер информ-компьютера.
- Простите, Джонамо, я сейчас... - поспешно проговорил Председатель и протянул руку к сенсору.
- Получены результаты логико-вероятностного анализа. С вероятностью ноль девяносто девять преступление совершено детьми.
- Не может быть! - воскликнул Председатель. - Вы слышали, Джонамо, это были дета! Детская проделка, но сколько новых задач ставит она перед нами!

19
Восстание
Когда Стром предложил дать убежище гемянам, люди на Утопии еще жили по-старому, замкнуто. Сообщение о трагедии Гемы нарушило эту замкнутость. Утопийцы, каждый из которых переживал собственную драму, с энтузиазмом поддержали Строма. Они не имели ни малейшего представления о тех, кому предстояло оказать гостеприимство. Сколько их? Какие они? Все эти и подобные им вопросы отступили на задний план перед благородным порывом протянуть руку помощи братьям по разуму, попавшим в беду.
Не было ни возражений, ни споров. Никто не требовал подробностей, не высказывал опасений. Вопрос решали в принципе - да или нет.
Все сошлись на том, что надо без раздумий прийти на помощь. Гемянам? Безусловно! А почему и не друг другу? Ведь каждый из них нуждался в участии, поддержке.
И Утопия восстала. В отличие от прежних социальных взрывов, сотрясавших систему Мира, это восстание было бескровным и ненасильственным. Оно совершалось под лозунгами: "Не желаем больше тунеядствовать!", "Хотим приносить пользу обществу!", "Хватит быть нахлебниками!".
Игин и Стром возглавили восстание - не как вожди, а скорее как зачинщики. Их настроения разделяли большинство утопийцев. Одних явно, других подсознательно тяготило унизительное состояние вынужденного безделья. Одиночество, на которое они добровольно обрекли себя, скрывая от окружающих собственные переживания, замыкаясь в скорлупу домашнего мирка, было невыносимо для всех.
Начали создаваться всевозможные кружки, объединения по интересам, клубы. Они становились центрами взаимного притяжения людей. Возродился интерес к творчеству. Разрабатывались и заинтересованно обсуждались поистине утопические проекты. Большая их часть так или иначе касалась спасательной экспедиции на Гему. Был образован штаб Гемы. Руководящую роль в нем играл Стром.
О переменах сразу же известили Мир. Отныне Утопия перестала быть планетой-потребителем...
А ведь ее иждивенческое положение долгое время казалось естественным. Забыли, что труд - непременный компонент человеческой жизни. Потому и придумали Утопию. Применительно к ее целям, какими они изначально представлялись, само слово "труд" заменили, словно эквивалентом, словом "отдых".
В истории Мира были времена, когда люди отстаивали право на труд, потому что оно отождествлялось с правом на существование. Тогда труд был жестокой необходимостью. И эта необходимость заслонила вторую сторону - потребность трудиться.
Утопийцы, обеспеченные не только самым необходимым, но и малейшими мелочами, тем не менее остро ее ощущали. Конечно, при желании всегда можно найти объект труда. Так и пытались сделать многие утопийцы. Однако труд должен быть осмысленным и целеустремленным, только в этом случае он способен приносить удовлетворение. Выращивать овощи, чтобы не умереть с голоду, - труд, преисполненный глубокого смысла. Делать то же самое в условиях, когда промышленное производство пищи свело на нет представление о голоде, - нелепость.
И обитатели Утопии утвердили свое право на общественно полезный труд. Теперь уже звездолеты доставляли непривычный груз: станочные комплексы, полчища промышленных роботов, компьютеры всех уровней, многопрофильную аппаратуру. Получателем был Совет специалистов во главе с Игиным. А вокруг Строма сплотился своего рода мозговой центр - физики, математики, футурологи. Его почетным председателем стал великий Борг.
Старик преобразился. Его сухонькая фигура приобрела былую осанку, глаза прояснились. Мыслил он по-прежнему остро и въедливо, то и дело ставя в тупик своих высокообразованных коллег, которых продолжал считать учениками и независимо от возраста называл не иначе как юношами.
Мозговой центр разрабатывал альтернативный вариант помощи гемянам, в основу которого была положена идея мыслепортации, высказанная Боргом при его первой встрече со Стромом и Игиным. Казавшаяся вначале абсурдной, она увлекла ученых-утопийцев, послужила поводом для яростных дискуссий и вот теперь претендовала на практическое воплощение.
Сам Борг не участвовал в спорах. Он лишь хмурил кудлатые брови, когда кто-либо подвергал идею нападкам, или одобрительно сверкал глазами, шепча себе под нос:
- Браво, юноша! Вот это по-моему... мгм...
Но когда, запутавшись в аргументах, спорщики обращались к его авторитету, Борг несколькими фразами, иногда серьезными, чаще насмешливыми, вносил в предмет спора абсолютную ясность.
Пришел день, и дискуссии иссякли, теория приобрела законченность, и встал вопрос о решающем эксперименте. Его главная участница была давно уже определена, хотя пока еще не догадывалась об уготовленной ей роли. Посвящать ее в задуманное мозговым центром рискованное предприятие не спешили, потому что знали: ради спасения людей Джонамо не пожалеет жизни. К тому же обсуждать столь важный вопрос по радио считали неудобным.
Наконец Борг начал проявлять нетерпение.
- Вам нужно лететь на Мир, - торопил он Строма.
- Пусть летит кто-нибудь другой.
- У всех нас есть мгм... амбиции. Подымитесь над ними, говорю я вам!
- При чем здесь амбиции? - возмущался футуролог, однако в душе сознавал, что старик прав.
Стром никак не мог преодолеть психологический барьер: он до сих пор испытывал болезненное чувство, вспоминая о том, что пережил на Мире. Рассудок убеждал, что времена изменились, его теория восторжествовала и ему воздадут по заслугам, но стыд за себя, за свое поведение в разговоре с Председателем оказался сильнее.
Лететь на Мир неожиданно вызвался Игин.
- Соскучился, сил моих нет, - багровея от смущения, признался он Строму.
Последние месяцы Игин буквально расцвел. Работа в Совете специалистов увлекла его. Пожалуй, ее масштабы были внушительнее, чем на Мире, где он отвечал за единственный, пусть и очень важный, индустриал.
Здесь же предстояло создать промышленный потенциал целой планеты!
В этом деле нашлось немало знающих и энергичных помощников. Игин диву давался, каких резервов, ничуть не жалеючи, лишил себя Мир. Почему человек оказался там в каком-то ущербном, зависимом положении? Казалось бы, все делалось для его блага, он был центром вращения многочисленных колесиков, каждое из которых служило ему верой и правдой, однако сооруженный им механизм связал своего создателя по рукам и ногам, подчинил собственному ритму, отбил вкус к инициативе.
И вот Мир вслед за Утопией выходит из оцепенения, и сердце Игина рвется к нему, встающему с сонного ложа...
- Смотрите, не останьтесь там, - с ревнивой подозрительностью предупредил Стром. - Это было бы предательством по отношению к Утопии, ко всем нам!
- Сто лет мечтал остаться! - вознегодовал Игин, еще более багровея при мысли, что футуролог распознал самое заветное его желание.
Игин улетел с первым же звездолетом, замучив напоследок помощников множеством инструкций и сам получив не меньше от мозгового центра.

20
Возрождение
На фоне громадного, сияющего черным лаком рояля Тикет казался мотыльком, порхающим по клавишам. Ноги в репленовых рейтузах не доставали до педалей.
- Не тряси рукой, - терпеливо повторяла Джонамо. - И не прогибай пальцы. Ладонь должна быть такой, будто ты держишь мячик. Вот, смотри...
- Надоело играть гаммы! - взмолился Тикет. - Меня заставляете, а сами никогда...
- Ты ошибаешься. Когда я училась, то играла гаммы и этюды целыми днями. Без этого невозможно развить технику.
- Я не понял, что развить?
- Технику игры. Ты ведь мечтаешь стать музыкантом, правда?
- Конечно, мечтаю. Я же сам пришел, после того как мы с Бангом... Ну, вы знаете, о чем я говорю.
- У тебя отличные способности. Талант... А вот у Банга, к сожалению, не оказалось музыкального слуха. Жаль, он славный мальчик.
- Он будет звездолетчиком, не верите?
- Верю, - улыбнулась Джонамо. - Только сначала вам обоим надо вырасти. А пока... помнишь наше условие?
- Помню. Стараться и... как это?
- Совершенствоваться.
- Я стараюсь... - вздохнул Тикет. - Но почему-то не получается...
- Обязательно получится. Нужно лишь работать. Много и упорно.
Джонамо переживала, что ей пришлось отказать Бангу. Она считала, что каждый, независимо от степени таланта, имеет право заниматься музыкой, хотя бы для себя, для удовлетворения душевной потребности, самосовершенствования. И так будет. Но пока приходится отбирать самых одаренных учеников, иначе ей не справиться с первоочередной задачей.
Теперь у нее не было недостатка в последователях. Они горячо пропагандировали ее искусство, которое было адресовано не интеллектуалам от музыки, не гурманам, смакующим изысканные созвучия, а всем людям и преследовало благородную цель: привить им всеобщую любовь к прекрасному, взломать состояние сытого довольства, вернуть интерес к переменам, жажду свершений.
Но искусство не может быть односторонним. И как бы ни была хороша музыка, она не в состоянии заполнить эстетический вакуум. И вот - впервые за много лет! - появились поэты. Взяли давно забытые кисти художники.
Еще недавно поэзию считали чей-то вроде извращения: зачем втискивать живую речь в искусственные рамки, рифмовать ее? Разве в жизни кто-нибудь говорит стихами?!
Люди не понимали, что поэзия - это не размеры и не рифмы, а умение выразить словами движения души, недоступные даже для самых чувствительных электронных датчиков. Сущность поэзии подменяли ее внешней стороной...
А живопись вообще представлялась воплощенной нелепицей. Какой смысл малевать увиденное со свойственной человеческому восприятию приблизительностью, если существуют абсолютные способы запечатлеть действительность, и не на плоскости, а в объеме, и не с помощью нестойких красок, а посредством цифрового кода в памяти компьютеров, с гарантированным сохранением неискаженной цветовой гаммы!
Так рассуждали рациональные современники Джонамо, пока она не взорвала своим поразительным искусством, казалось бы, несокрушимую цитадель их представлений. И, как часто бывает, обращенные в новую для них веру, они стали ее апологетами.
На Мире началась эпоха Возрождения, и ее первозвестницей была Джонамо.
- Вот видишь, родная, у меня уже есть и последователи, и ученики, - могла она с полным основанием сказать матери. - Хорошо-то как! Я такая счастливая...
Джонамо и впрямь впервые за многие годы чувствовала себя по-настоящему счастливой. И причина заключалась не только в том, что торжествовало дело ее жизни. Ктор исподволь, незаметно стал самым дорогим и близким ей после матери человеком.
Она знала, что Ктор любит ее, хотя он ни разу не заговорил о своих чувствах. Деликатный от природы, он боялся оскорбить Джонамо признанием: понимал, как много значит для нее покойный муж.
Его опасения были напрасны. Муж уже давно стал частицей души Джонамо, полноправно вошел в ее "я". Он жил и будет жить, пока жива она. И новое, вспыхнувшее в ней чувство не имеет ничего общего с предательством. Нет, это не измена памяти о человеке, когда-то давшем ей полноту счастья!
Джонамо не подозревала, что существует еще одна причина, объяснявшая нерешительность Ктора: потерпев неудачу в первой любви, он не хотел снова встретить отказ. Будучи гордым и уязвимым человеком, Председатель не мог бы тогда видеться с Джонамо, а это было выше его сил.
А сейчас он пользовался любой возможностью повидаться с ней: иногда, злоупотребляя председательским правом, приглашал ее к себе, но чаще приходил сам. Они подолгу разговаривали. Ктор постепенно привык советоваться с Джонамо, как советовался с компьютерами.
Кстати, в своем отношении к компьютерам он не ударился в другую крайность. Просто ничего из их советов не принимал на веру. Свод компьютерных программ охранялся законом. Своей властью Председатель не мог вносить в него изменения. Но он выносил поправки на референдум, и в большинстве случаев их утверждали. И "психология" компьютеров понемногу менялась...
В обществе тем более происходили разительные перемены. Тысячекратно возросла дисперсия личностных мнений и соответственно упал показатель общественной стабильности. Раньше Председатель начал бы энергично стабилизировать положение всеми средствами компьютерной иерархии. Теперь же испытывал радость: по предложению Строма ввели показатель общественной активности - мерило душевного здоровья общества, и он увеличивался с каждым днем.
Прежде миряне проявляли единодушие, основанное не на идейной общности, а на привычке бездумно передоверять дела компьютерам. Зачем ломать голову над проблемами, которые и так найдут оптимальное разрешение благодаря компьютерной мудрости? - убаюкивали они себя. - Разве нам не хорошо? Разве нам не безбедно?
А ныне люди смотрели друг на друга с изумлением: как могли мы впасть в такую пассивность?
Кое-кто начал искать виноватого. Им, конечно же, оказался Председатель.
- Теперь бы меня не назначили на этот пост, - с грустной улыбкой говорил он Джонамо. - Отдали бы предпочтение более решительному, инициативному. И были бы правы.
- Боюсь, что компьютерам пришлось бы туго. Дисперсия личностных мнений о том, каким должен быть Председатель, оказалась бы огромной. Как тут угодить всем? Пожалуй, компьютеры снова назвали бы вас.
- Как среднее арифметическое? - угрюмо пошутил Ктор.
- Не обижайтесь, но именно так, - с обычной прямотой произнесла Джонамо, однако увидев тень на лице Председателя, поспешила добавить: - Не вижу в этом ничего плохого. При всем разнообразии личностных мнений всегда будет золотая середина, оптимум.
- Компьютеры были бы благодарны вам за разъяснение.
- Не сердитесь, дорогой мой. Для меня вы самый лучший.
- Это правда? - не поверил своим ушам Ктор.
- Я никогда не обманываю, вы же знаете!
- Знаю. Джонамо, милая, как бы я жил без вас? Впрочем, вам это... Словом, простите мне минутную слабость. Мы, мужчины, иногда бываем... нуждаемся...
- Вы, как ребенок, Ктор. Большой, умный, чуточку избалованный ребенок.
- И этот ребенок любит вас, Джонамо!
- Я тоже полюбила вас, Ктор. Возможно, все началось в Оультонском заповеднике. Каким уверенным в себе, сильным, умелым показались вы мне тогда. Оставайтесь таким! Ах, Ктор, родной мой, если бы мы принадлежали только себе!

21
Свадьба
Джонамо сидела, подперев подбородок, и молча смотрела на Ктора. Какое прекрасное, отрешенное от всего суетного было у нее лицо!
В глубоких, черных, холодноватых глазах, казалось, навечно поселилась умудренная печаль, они скрывали и не могли скрыть непреходящее страдание.
Острая, щемящая нежность, далеко не всегда сопутствующая любви, владела Ктором. Чувство, которое он испытывал к Джонамо, было больше, чем любовь. Не свойственное ему прежде желание повиноваться, восторженное преклонение перед этой непостижимой женщиной как бы отодвинули чувственную сторону любви, заслонили ее. И не женщину, а божество видел он сейчас в любимой, повторяя в счастливом недоумении:
"Неужели это правда и она меня любит? Не приснилось ли мне?"
И воскрешал в памяти голос Джонамо, глубокий, низкий, звучный:
"Я... согласна... стать... вашей... женой..."
Ктор сознавал: то, что произошло между ними, всего лишь прелюдия, пролог, а главное еще грядет. Никогда он, считавший себя сдержанным человеком, столь неистово, безоглядно, с надеждой и верой, не рвался вперед, к будущему, которого до сих пор подсознательно страшился, предпочитая, чтобы все оставалось как есть.
Но в отношениях с Джонамо он растерял непринужденность, никак не мог преодолеть скованности. Не мог даже перейти с ней на "ты", хотя что может быть естественнее между близкими людьми!
Хотелось выставить себя в лучшем свете, произносить умные и значительные слова. Однако собственные рассуждения казались ему банальными, речь косноязычной, шутки плоскими, улыбки вымученными...
Он наблюдал за собой как бы со стороны, отстранено и непредвзято, и виделся себе неловким, нудным, недалеким. И становилось страшно: а вдруг Джонамо разочаруется в нем, передумает, уйдет из его жизни так же решительно и неотвратимо, как вторглась в нее?
В величайшем смущении Ктор постукивал пальцами по колену, не находя сил прервать затянувшееся молчание, но чувствуя, что это обязательно нужно сделать, и как можно скорее.
- До свадьбы остается меньше месяца, а мы еще не решили, где будем жить, - наконец, проговорил он. - Переедете ко мне?
Он так робко, так трогательно произнес это "переедете", что Джонамо рассмеялась. Ее серебристый смех, оказавшийся внове для Ктора, сразу снял напряжение, придал их общению теплоту и сердечность.
- Но почему же к вам... к тебе? Дорогой мой, ведь это не твой дом, а резиденция Председателя. Бр-р-р... Там мне всегда будет холодно. Впрочем, и моя маленькая квартирка не годится...
- Меня не смущают ее размеры.
- А ты не боишься сойти с ума от моей музыки?
- Это мне никак не угрожает. Даже если я захочу наслаждаться музыкой с утра и до вечера, все равно не получится. Вы... Ты забыла, за кого выходишь замуж?
- Да, удивительная мы пара, - задумчиво промолвила Джонамо. - Тем лучше, не наскучим друг другу. Что же касается музыки... Она хороша в умеренных дозах. А если слушать ее целыми днями... При всем ее огромном облагораживающем значении она не может и не должна вытеснить из жизни заботы, радости, печали... Я ведь не пытаюсь вовлечь людей в иллюзорный мир, создаваемый музыкой. Напротив, хочу, чтобы музыка помогала полнокровно жить, любить друг друга.
- Еще недавно я думал, что знаю жизнь, - сказал Ктор. - А теперь вижу, что не знал даже самого себя. Раскрываюсь перед собой неожиданным образом. Спасибо тебе за это.
- Давай лучше подумаем, где же нам жить.
- Закажем новую квартиру.
- Лучше дом где-нибудь за городом. Я всегда мечтала о старинной вилле или коттедже. Ты, насколько помню, тоже любишь старину. Ну как?
- Согласен. И не будем смущаться расстоянием. На то и гонар, чтобы... Словом, выбирай место.
- Как бы мне хотелось поселиться в Оультонском заповеднике, там, где мы с тобой впервые встретились!
- Это невозможно, - помрачнел Ктор. - Жить в заповеднике не разрешается.
- Даже Председателю?
- Ему в первую очередь.
- Шучу, милый. Конечно же, нельзя, понимаю. Просто захотелось помечтать и вот невольно огорчила тебя. Ты решил, что я серьезно, да?
- Придумал, - обрадованно воскликнул Ктор. - В самом Оультонском заповеднике поселиться действительно не удастся. Но к нему примыкает оградительная зона. В ней жить можно, было бы желание. Вот только желающих пока не было. И я даже не сразу вспомнил о ее существовании.
- Плохо, что люди отвыкли от природы, предпочитают коттеджам жилые комплексы. И ведь до перенаселенности еще далеко, а проблему транспорта, сам говоришь, решить не так уж трудно!
Увидишь, многие последуют нашему примеру.
- И возникнет новая проблема, не так ли? Вот и выходит, что я опять окажусь возмутителем спокойствия. Хлопотно тебе будет со мной, не пожалеешь?
- Побольше бы таких хлопот. Да... Спрашиваешь, не пожалею ли? Хотел бы ответить, что никогда ни о чем не жалел. И поймал себя на том, что это не так. Жалею о годах, прожитых без тебя. Как нелепо я их растратил! Был слеп. Радовался тому, чего надо было страшиться, и, наоборот, страшился того, чему надо было радоваться. Потерянные годы!
- Неправда, - возразила Джонамо. - Эти годы не потеряны тобой. Они сформировали тебя таким, каков ты теперь. Мне было бы обидно узнать, что перелом в твоем мировоззрении хоть чуточку предопределен любовью ко мне.
- Так или иначе, но вы со Стромом раскрыли мне глаза. Спасибо вам обоим!
- Полно, милый! Не преувеличивай нашу роль. Не мы, так другие сделали бы то же самое. Да ты и без посторонней помощи пришел бы к нынешнему пониманию того, что необходимо обществу. Не могло ведь так продолжаться, верно?
- Не знаю, - честно признался Ктор.
- Ты думаешь, отчего люди охотно пошли за нами? Просто назрела такая необходимость. Это как лавина: покой, неподвижность, казалось бы, вечная застылость, но вот толчок, порой слабый, едва заметный, и громада приходит в движение, набирает скорость, рушится.
- Рушится... - повторил Ктор. - А я боялся любой ломки. Твоя лавина снилась мне по ночам, и я вскакивал в холодном поту, спеша преградить ей дорогу.
- Ну а теперь?
- Теперь я сам несусь в голове лавины, и дух захватывает от восторга. Только бы не отстать и не стать тормозом... Но отвлечемся от глобальных проблем! Поговорим о нашей будущей вилле. Как ты ее представляешь?
- Она у меня словно перед глазами, - мечтательно проговорила Джонамо. - Сквозь широкие окна в нее проникает лес и как бы продолжается в деревянных сводах... Что ты на меня так смотришь? Уж не осуждаешь ли за эту маленькую слабость?
- Я? Осуждаю? - поразился Ктор. - Как ты могла подумать?
- Мне так хочется немного счастья! Почувствовать себя просто женщиной, капельку взбалмошной, чуточку глупенькой... Ощутить в тебе опору.
- Не представляю тебя ни взбалмошной, ни... Прости, язык не поворачивается! А вот опорой... Был бы счастлив!
- Тогда слушай дальше, - благодарно улыбнулась Джонамо. - Под окнами грубо отесанные плиты черного мрамора. Вот мы входим в просторный вестибюль. Пол покрыт красноватыми керамитовыми пластинками. Ступени из белого илонита ведут в жилые комнаты. Рояль мы поставим в музыкальном салоне на втором этаже. Ты не против? О звукоизоляции не беспокойся! А твой кабинет...
- С большим камином...
- На нем будут мраморные выступы, чуть выше уровня пола...
- Я закурю старинную трубку...
- Ты разве куришь?
- Нет, конечно. Но одну трубку обязательно выкурю. Протяну ноги к теплу, буду пускать кольца дыма и думать...
- А я сяду рядом и стану на тебя смотреть...
- Милая моя Джонамо, ты так хорошо все представила! Остается задать программу компьютерам и сделать заказ по информу.
- Хорошо было бы построить наше жилище самим, - загорелась было Джонамо, но тотчас одернула себя со вздохом. - Хотя о чем я! Разве есть у нас на это время... Грежу с открытыми глазами!
- Было бы совсем неплохо. Но ты права, не получится. Жаль. Я не прочь сделать что-либо своими руками. А едва ли смог бы. Мы гордились тем, что отказались от физического труда, передали его роботам. Теперь вижу: и это было ошибкой! Электронные массажеры, стимуляторы мышц, тренажные автоматы избавили нас от гиподинамии, но приглушили потребность трудиться в поте лица, заложенную в человеке природой...
Свадьбу решили отпраздновать скромно. Были приглашены лишь немногочисленные друзья. Роль распорядительницы взяла на себя Энн. Ей помогал неожиданно объявившийся Игин.
- Узнал о вашей свадьбе, взял и прилетел, - так объяснил он свое внезапное появление.
- Да мы же не сообщили на Утопию, - удивилась Джонамо. - Хитрите вы что-то, Игин.
- Не рады старому другу? - обиженно фыркнул управитель.
- Ну что вы!
- Ладно уж... А я вам подарок привез. Вот, держите.
- Какая прелесть! - воскликнула Джонамо, разглядывая изящную статуэтку из бронзы. - Откуда она у вас?
- Сам сделал, - с гордостью сказал Игин.
- Не может быть!
- Выходит, может.
Со смешанным чувством восхищения и светлой грусти рассматривала Джонамо фигурку астронавта в скафандре, но без шлема. Подарок был с тайным смыслом: "Не забывай того, кого больше нет". А она и так не смогла бы забыть, даже если бы пожелала это сделать.
Игин помог обустроить новый дом. Роботы воплотили замысел Джонамо с безукоризненной точностью. Но он кое-где заменил облицовку, переставил мебель, подправил отдельные детали, и в доме стало уютнее. Джонамо показалось, будто она прожила здесь многие годы.
- То, что у вас золотые руки, я знала. Но вы еще и художественная натура! Сколько лет скрывали, не стыдно?
- Да я что... - густо краснея от похвалы, бормотал Игин. - Никогда прежде такими вещами не занимался все жена... У нее, наверное, научился, а сам и не подозревал. Уже на Утопии попробовал, смотрю - получается. Так вот теперь и балуюсь в свободное время.
- А оно у вас есть? - подшучивал Ктор. - Хорошо быть курортником!
- Какой я курортник! - с притворной обидой отбивался Игин. - Скажите лучше, отшельник, изгой. Выставили меня с Мира и еще издеваются...
- Никто вас не выставлял, сами пожелали. А потом соскучились, признавайтесь!
- Просто решил посмотреть, как люди живут...
Процедура бракосочетания была уже давно предельно упрощена. Джонамо и Ктор ввели - каждый в свой информ - информацию о вступлении в брак и стали ждать гостей.
Игин шутил, рассказал анекдот о рассеянном компьютере, который перепутал жениха и невесту. Казалось, его распирает веселье. Однако чуткая Джонамо заметила, что оно слишком уж нарочитое. Может быть, Игин, греясь у чужого огня, вспоминал свое счастливое семейное прошлое - жену, домашний уют, - которого лишился в одночасье...
Но Джонамо ошибалась. Игин, действительно, был во власти воспоминаний, только ни грусти, ни тем более зависти они не вызывали. Напротив, его радовало, что Ктор и Джонамо, два любимых им человека, нашли свое счастье. А грустно было оттого, что оно вот-вот подвергнется испытанию. Не сменится ли радость горем, как случилось с ним самим?
Угнетало и предстоящее объяснение с Ктором и Джонамо. Зачем только он взял на себя эту нелегкую миссию? Как скажет женщине в звездный час выстраданного ею счастья, что от нее ждут подвига, а возможно, и жертвы? Как посмотрит он в глаза Председателю?
Смятение Игина возрастало, и потому он напропалую продолжал нести околесицу...
"Скажу им через несколько дней, - оттягивал управитель неприятный разговор. - Нет, через месяц. Месяцем раньше, месяцем позже..."
В назначенный час через распахнутые настежь широкие окна виллы донесся шум. Приближавшиеся многочисленные голоса скандировали:
- Джонамо! Джонамо! Ктор! Ктор!
Они вышли на порог и обмерли. Ко входу в виллу стекалась толпа. Тысячи людей пришли поздравить новобрачных. К ногам Джонамо посыпались цветы. Над головами собравшихся из одних поднятых рук в другие плыли все новые букеты. Их передавали те, кто не смог пробиться поближе.
Роботы-уборщики спрятались за дом, не зная, как поступить с растущим цветочным хламом. И лишь когда спустя несколько часов, после окончания импровизированного концерта, толпа нехотя разошлась, они принялись было за дело, но Джонамо, обычно нетерпимая к беспорядку, запретила убирать цветы.
Молча стояла, вдыхая аромат лепестков, а на глазах были слезы.

22
Альтернативный вариант
Гема, о существовании которой еще недавно никто из мирян не подозревал, стала для них своего рода притягательным центром. Ни один разговор не обходился без упоминания о ней. Двойственное чувство овладело мирянами: проголосовав против оказания помощи гемянам, они поступили разумно, поскольку именно это порекомендовали им компьютеры. Но почему-то теперь "разумность", как критерий правильности действий, вызывала сомнения, внушала тревогу и чувство неловкости. А всегда ли надо поступать, как велит рассудок? Может быть, существуют иные побудительные мотивы и в определенных обстоятельствах надо руководствоваться ими?
В разгар споров произошло чрезвычайное событие: по глобовидению выступил Председатель. Это был беспрецедентный поступок. Он противоречил правилам, согласно которым глава Всемирного Форума должен оставаться бессловесным невидимкой. Год назад пренебрежение нормами стоило бы Председателю его поста, но уже наступили времена перемен, и то, что прежде было каноном, ныне подлежало осмысливанию и переоценке.
Тем не менее Председатель в начале своей речи подчеркнул, что допустил нарушение правил сознательно и что в связи с этим вопрос о целесообразности его дальнейшего пребывания на высшем общественном посту будет вынесен на ближайший референдум. Далее он пересказал, со ссылкой на автора, стромовскую теорию дисбаланса, поведал мирянам об эволюции своих взглядов и о том, как представляет будущее Мира.
Абсолютным большинством голосов Ктор был оставлен на посту Председателя.
И вот отбушевали споры, подобные освежающей грозе после долгой суши. Прошла полоса референдумов, объединенных одной общей мыслью, рвущимся из миллиардов сердец вопросом: почему мы остановились и даже начали пятиться, утрачивая завоеванные предками нравственные позиции?
Постигшая Гему катастрофа пробудила неожиданную параллель. То, что произошло там, могло случиться и здесь, на Мире. Нам посчастливилось, им - нет. Тем более велика наша ответственность за судьбу гибнущего общества гемян. Если их цивилизация исчезнет бесследно, мы не простим себе этого!
Миряне спешили осуществить то, против чего не так давно высказались на референдуме. О нем старались не вспоминать, как о чем-то стыдном. Хорошо, что эта нелепая ошибка исправлена!
От Всемирного Форума требовали решительных действий. Скрупулезно подсчитываемая компьютерами-социологами общественная стабильность снова начала расти, постепенно приближаясь к прежним цифрам, но уже на иной, сознательной, основе - высокой активности граждан Мира.
Забытое в последнее столетие слово ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬ вдруг заявило о себе трубным гласом. И его синонимом стало имя Джонамо.
"Так считает Джонамо", "об этом говорила Джонамо", "к этому призывает музыка Джонамо" - подобные фразы можно было слышать на каждом шагу. Раньше таким авторитетом пользовались компьютеры. Но они отучили людей думать. Джонамо же своей игрой, да и примером всей жизни, взывала к людям: "Думайте! Думайте! Думайте! Ничего не делайте бездумно! Не принимайте бездумных решений! Не поддавайтесь благодушию! Не спите, бодрствуя! Вы, а не компьютеры ответственны за все!"
Резко возросло число желающих участвовать в конкурсах на замещение ответственных постов. Конкурсами по-прежнему ведали компьютеры, но решение принимали не они, а Совет экспертов при Всемирном Форуме. Если это решение не совпадало с предложенным компьютерами, вопрос передавали на референдум.
Раньше референдумы проводились от случая к случаю и носили парадный характер: их результаты были предопределены заранее. Теперь же они приобрели динамичность, стали деловой повседневностью.
В процессе очередного референдума граждане Мира, получив необходимую информацию, рассматривали уже не один, а сразу несколько вопросов. И дело не ограничивалось голосованием. Каждый мог высказать особое мнение, которое анализировалось компьютерами, затем экспертами и зачастую становилось предметом следующего референдума.
Рождалась новая, не имевшая исторических аналогов демократия. Она делала первые шаги, причем случались и пробуксовки, и перегибы. На первых порах кое-кто ратовал за демонтаж большей части компьютеров, словно в них был корень зла. Взрослые пытались повторить во всемирных масштабах то, что, начитавшись старинных детективных историй, натворил в компьютериале Сеговия-Бест будущий астролетчик Банг в содружестве с будущим знаменитым пианистом Тикетом. К счастью, на референдуме эта экстремистская затея была отвергнута подавляющим большинством голосов.
Забот у Председателя Всемирного Форума прибавилось. И главной из них оказался неожиданно возникший энергетический кризис. Спасательная экспедиция на Гему требовала строительства небывалой по количеству армады звездолетов нового поколения. С этой целью образовали особый индустриал - космический. До сих пор в нем не было нужды, поскольку программа исследования космоса ограничивалась единичными разведывательными полетами. Теперь же дело приобретало грандиозный размах. Началось сооружение комплекса новых предприятий. И приема у Председателя потребовал управитель энергоиндустриала Гури.
- Мы не в состоянии обеспечить космическую программу энергией, - заявил он, едва переступив порог.
- Помнится, вы были согласны с программой, - удивился Председатель.
На лбу у Гури высыпали бисеринки пота. Он встряхнул взлохмаченной рыжей головой и нервно заговорил:
- Да, но при условии, что будет утроена энергоемкость сети. Вы знаете, сколько энергии идет на производство концентрана?!
- Так увеличивайте энергоемкость, кто вам запрещает?
- Компьютеры-экономисты утверждают, что природные ресурсы будут исчерпаны, прежде чем...
- А расщепляемые материалы?
- По-вашему, их запасы безграничны? - огрызнулся Гури.
- Нужно ускорить работы по синтезу!
- Они были прекращены давным-давно. Посчитали, что это слишком опасный вид энергии.
- Послушайте, Гури, - вспылил Председатель. Получается сущий абсурд! Допустим, Гемы не существует и ни о какой армаде звездолетов нет речи. И что тогда? Пройдет десяток лет, ну пусть полвека, и мы все равно окажемся перед проблемой энергетического голода?
- К тому времени компьютеры что-нибудь придумают.
- Но до сих пор не придумали же!
- Кто знал, что потребление энергии настолько возрастет? Ведь существовала составленная компьютерами долгосрочная программа. Она учитывала реальные нужды человечества, а не космические авантюры! Но коль скоро мы ею пренебрегли, то какой спрос с компьютеров? Они больше не отвечают за то, хватит ресурсов нашим потомкам или нет.
- А кто отвечает?
- Вы, Председатель!
Космическое строительство пришлось заморозить...
Неожиданное появление Игина, хотя и казалось приуроченным к знаменательному событию в жизни Ктора и Джонамо, наверняка объяснялось иной, более веской причиной. В этом Председатель был уверен с самого начала. И нервозное состояние управителя только подтверждало догадку. Наверняка на Утопии придумали нечто такое, о чем нельзя сказать в лоб. Иначе зачем Игину играть в прятки?
После свадьбы прошло около месяца, но управитель молчал. И Председатель решил ускорить события.
- У меня есть к вам дело, Игин.
- Ну, дело так дело. Слушаю.
- О нашем энергетическом... кризисе, - Ктор неохотно произнес слово "кризис", - вы уже знаете. Думаю, было бы полезно объединить знергоиндустриал с космическим. Что скажете?
- А с какой целью?
- Использовать энергетические ресурсы Вселенной.
Игин поперхнулся от неожиданности.
- Вот это да... Замысел грандиозный! Энергетика и космос в одной упряжке! А что? Лихо придумано. Право, не ожидал... Не Джонамо ли посоветовала?
- А как, по-вашему, я сам на что-нибудь гожусь? - с оттенком обиды спросил Председатель.
- Не сердитесь, Ктор! Но быть мужем гениальной женщины - совсем не просто. Привыкайте! Ну, что еще?
- Остается обсудить вопрос об управителе объединенного индустриала.
- А что обсуждать? Гури опытный управитель.
- Да, опытный. Однако он мыслит устаревшими категориями, не хочет понять, что ситуация изменилась и надо проявлять инициативу без оглядки на компьютеры. Короче, Гури не потянет.
- Тогда объявите конкурс.
Председатель покачал головой.
- Я поступлю иначе.
- Как именно?
- Пользуясь своими полномочиями, вынесу вопрос об управителе, как чрезвычайный, непосредственно на референдум.
- Значит, у вас есть кандидатура?
- Угадали, Игин.
- И кто это?
- Вы!
- Я?!
Игин был потрясен. В первый миг его захлестнула бурная радость. Но, как протрезвление, в мозгу зазвучали слова Строма: "Смотрите, не останьтесь там. Это было бы предательством по отношению к Утопии, ко всем нам". Так что же, отказаться? От, возможно, величайшего в жизни дела?
- Согласны? - с понимающей улыбкой торопил Председатель.
- Я подумаю, - глухо проговорил Игин. - Но есть еще один, не менее важный вопрос...
- Вот оно что... Значит, предчувствие меня не обманывало. Ну, выкладывайте!
- Чтобы помочь Геме, пока не требуется армады звездолетов. Есть альтернативный вариант, его предложил Берг, а мы со Стромом и остальными разработали проект. Предприятие рискованное, но в случае удачи...
- Не тяните, Игин! - волнуясь, воскликнул Ктор. - Это имеет отношение к Джонамо?
- Вы что, ясновидец? - поразился Игин. - Да, она действительно самый подходящий, а возможно, даже единственный на всем Мире человек, от которого зависит успех дела. Мыслелетчик должен обладать...
- Рассказывайте по порядку, - взяв себя в руки, потребовал Председатель.
- Нужно направить пучок вакуумных волн на Гему, а излучение промодулировать... промодулировать...
- Чем? Ну, чем же?
- Концентрированной мыслью Джонамо в момент наивысшего эмоционального напряжения!
- Ни за что! - закричал Ктор. - Берите мой мозг, мою жизнь! Но Джонамо не отдам! Слышите, Игин, не отдам!
А сам уже понимал, остро и обречено, что ничего не сможет поделать...

23
Мыслелетчица
Борг прибыл на Мир за десять дней до эксперимента. На Дивноморском астродроме его встречали Ктор, Игин и Джонамо. Не успела улечься пыль, поднятая тормозными двигателями, как он уже степенно сошел по трапу, все такой же сухонький и благообразный.
Значительно большая, чем на Утопии, сила тяжести тут же согнула его, шажки стали короче, неувереннее - вот-вот упадет. Джонамо подхватила старого ученого под руку.
- Я сам! - запротестовал было Борг, но, взглянув на красивую черноглазую женщину с вдохновенным лицом, предпочел разыграть роль галантного кавалера. - Хотя... мгм... буду счастлив сопровождать даму!
- Как долетели, учитель? - смущаясь, спросил Игин.
Рядом с Боргом он чувствовал себя этаким несмышленышем, которому только предстоит прикоснуться к Знанию.
- Мгм... Долетел... - неопределенно ответил старик.
- Мой гонар в двух шагах, - сказал Ктор. - Вам нужно отдохнуть и адаптироваться к притяжению Мира.
- Отдыхать... мгм... будем после, - храбрился Борг, но видно было, что ему с трудом дастся каждый шаг. - Работать надо... Работать, молодые люди, говорю я вам.
Забравшись в удобную кабину гонара, он сразу задремал, но на полпути проснулся, посмотрел на Ктора неожиданно острым и ясным взглядом и сказал:
- Председатель, и сам ведет машину? Не думал. Мгм... Право, не думал. Похвально. Да.
Резиденция Борга находилась в председательском доме, Ктор из уважения к ученому уступил ему кабинет, в котором старик сразу же распорядился переставить мебель.
Председатель не ожидал увидеть на месте стола компьютер высшего интеллектуального уровня.
- Как, и вы тоже? - поразился он и был удостоен насмешливым взглядом.
- Полагали, не обучен?
Джонамо дала согласие участвовать в опасном эксперименте, не колеблясь. Странное слово "мыслелетчица" не вызвало у нее удивления, как и не поразило само понятие "полет мысли" не в трафаретно-образном, а в сугубо физическом смысле.
На робкие попытки Ктора отговорить ее, она отвечала:
- Мы не принадлежим себе, милый!
Не намного меньше, чем Ктор, были встревожены миллионы последователей и поклонников Джонамо. Во Всемирный Форум хлынул поток предложений заменить в рискованном деле "великую женщину, ставшую гордостью Мира". Но все получили отказ: в том, что касалось задуманного им опыта, Борг был непреклонен.
Джонамо терпеливо переносила массу исследований, которым подвергал ее старый ученый. Она привыкла к датчикам настолько, что порой забывала их снимать.
- А вы плюс ко всему стоик... - одобрительно бормотал старик, когда Джонамо едва заметно морщилась от электрических уколов. - Потерпите, голубушка... мгм... Иначе нельзя... Не получится у нас иначе. Да.
Он требовал всевозможных анализов, словно готовил свою "пациентку" к тяжелейшей хирургической операции. О некоторых меомеды понятия не имели, и тогда Борг выполнял их сам. Если результаты его удовлетворяли, он становился весел, разговорчив, даже болтлив. Если же что-то ему не нравилось, раздражался, брюзжал и чаще, чем обычно, уснащал речь своим излюбленным "мгм".
За два дня до эксперимента Борг ввел для Джонамо бессолевую диету, собственноручно делал ей ультразвуковые инъекции, причем руки у него в это время, против обыкновения, не дрожали, а сам он разительно напоминал доброго старенького доктора из популярной серии детских мультиксов.
Хотя Борг, казалось, не отпускал от себя Джонамо ни на миг, он не меньше внимания уделял экспериментальной установке. Ее монтировали сотни добровольных помощников в малом зале недавно воздвигнутого концертного комплекса. Руководил ими Игин.
Тем временем Гури командовал полчищем роботов, которые тянули энерголинию колоссальной мощности для питания установки.
Накануне эксперимента Борг завел с Джонамо обстоятельный разговор о предстоящем деле.
- Ваша мысль... мгм... поток мыслей... даст гемянам представление о Мире. Обо всем, чем мы живем, что нас волнует. О наших проблемах, мечтах, возможностях, эстетических и нравственных ценностях. Об особенностях нашей цивилизации. И в свою очередь мы увидим Гему вашими глазами. Это будет... мгм... первое соприкосновение с инопланетным разумом. Принятый сигнал не в счет. И вы, смею думать, самый достойный... мгм... посол нашего человечества. Да.
- Но как мои мысли...
- Мышление - процесс энергетический. Этой его особенностью раньше пренебрегали. Считали, что мозг первичен, а мысль вторична. Мгм... В известной мере это так. Но зачем отрывать одно от другого? Мысль так же материальна, как и сам мозг. Скажу больше: она материальное продолжение мозга, его проекция на бесконечное пространство. Черепная коробка слишком тесное вместилище для мысли. Мысль рвется из нее, и это не образное выражение.
- Если я правильно поняла, - сказала Джонамо задумчиво, - мозг представляет собой эпицентр мысли?
- Умница, - обрадовался Борг. - И не просто эпицентр, а излучатель мысленной энергии. Причем эта энергия, волнообразно распространяясь в пространстве, способна взаимодействовать с другими формами энергии.
- Но, видимо, это слабое взаимодействие или я ошибаюсь?
- Мгм... А где в наше время граница между сильным и слабым? Едва прикоснувшись к сенсору, можно привести в действие многотонный молот. Вот и ваша мысль, слабая в энергетическом смысле, промодулировав в миг эмоционального подъема поток вакуумных волн гигантской плотности, обретет поистине вселенскую мощь. Именно так, говорю я вам!
- Неужели одиночный импульс мысли...
- Вовсе не одиночный, а... мгм... запускающий. Нечто вроде толчка, влекущего за собой лавину. Кольцо обратной связи, порожденной вашей мыслью, замкнет в общую автоколебательную систему две планеты. Между Миром и Гемой, несмотря на разделяющую их бездну пространства, возникнет волновая связь. И это благодаря вам, Джонамо. Да.
- А я...
Борг помрачнел.
- Боитесь? Хотите спросить, опасна ли мыслепортация?
- Вовсе нет! Что стоит моя жизнь в сравнении... Короче, меня волнует иное. Справлюсь ли я, сумею ли оправдать ваши надежды?
- Мгм... Безусловно! - растроганно проворчал Борг.
- Так что же от меня потребуется?
- Только то, что вы делаете во время концерта.
- Всего лишь? - удивилась Джонамо.
- Забудьте об эксперименте, говорю я вам! О чем вы думаете, играя на вашем... мгм... рояле? Какие чувства испытываете? Ну?
- О чем думаю? - Джонамо была застигнута врасплох вопросом Борга. - Не знаю, что и сказать... Я ведь думаю не словами, а образами. Как бы выразить это поточнее... Мои мысли не скованы словесной оболочкой.
- Очень хорошо! - обрадованно воскликнул Борг. - Как раз то, что я хотел услышать. Да.
- Я не сочиняю и не исполняю музыку. Я думаю музыкой. Каждый звук в ней имеет смысл. Все, что происходило на моей памяти, что живет во мне, становится музыкой. Музыка и есть мои мысли. Ими я делюсь со слушателями.
- У вас щедрая душа... Она может... мгм... достичь звезд в своем величии!
- Не говорите так, - смутилась Джонамо.
- Полно, дитя мое! Я сказал правду. Да иначе вы бы не подошли... мгм... То, о чем вы поведали, я предвидел. Был уверен в вас. И вы только подтвердили мою уверенность.
В назначенный час большой зал концертного комплекса, насчитывавший сто пятьдесят тысяч мест, был переполнен. Желающих попасть на необычный концерт удалось сосчитать разве что компьютерам, которые загодя провели конкурс среди претендентов: было несправедливо распределять места по жребию. Квалификационные тесты выявили будущих слушателей.
В центре зала возвышался рояль. Концентрическими кругами уходили под купол ряды кресел. Перед каждым - экран, на котором будет видно крупным планом лицо Джонамо. Совершенная акустика обеспечивала безупречное звучание в любой точке зала, и все же счастливчикам, сидевшим в передних рядах, остальные по-хорошему завидовали. Но никто не обиделся: выдержавшие тесты были равно достойны и места между ними распределял компьютер.
Исключение сделали для тех, кто имел отношение к эксперименту. На особом просцениуме, в двух шагах от рояля, сидели Борг, Ктор, Игин и Энн. За ними ученые, инженеры, помощники Борга.
Прозвучал гонг, и зал погрузился в полумрак. Прожекторы высветили фигурку Джонамо у рояля. Просторная дымчато-голубая тога, ниспадавшая с плеч пианистки, скрывала множество датчиков, облепивших ее тело.
На экранах возникло лицо Джонамо - прекрасное, отрешенное, без тени жеманства. Лицо углубленного в свой внутренний мир человека, для которого окружающее перестало существовать.
Запоздалый шепот скользнул по залу и оборвался на полуслове.
Джонамо склонилась над клавиатурой. Замерла на минуту, и зал тоже замер - ни кашля, ни шороха, ни звука дыхания. То, что произошло потом, не смог связно описать ни один из слушателей. Если бы существовали приборы, измеряющие силу эмоционального восприятия музыки, то их стрелки зашкаливали бы, гнулись, рвались наружу.
С первых же аккордов волна экстаза прокатилась по рядам. Но не того экстаза, что возникает в результате наркотического дурмана. Люди поддались силе чувств, индуцируемых пианисткой как никогда мощно и целеустремленно. Это был ее звездный час. Каждая музыкальная фраза казалась верхом совершенства, но за ней следовала другая, еще более совершенная. И росло напряжение; креп душевный резонанс, усиливалось взаимопроникновение биополей.
Музыка несла в себе поток образов, зримо воспринимавшихся слушателями. И мысли Джонамо становились их мыслями...
Лишь один человек не имел права поддаться очарованию гениальной пианистки, подпасть под ее власть. Им был Борг. Он слушал, закрыв глаза, подперев голову сморщенным кулачком. И то сводил кустистые брови к переносице, то расслаблял их вместе с морщинами. Борг ждал кульминации. И не пропустил миг, когда она наступила. Короткое, быстрое движение старческой руки, и оборвалась на патетической ноте лавина звуков. Пианистка встала, и следом за ней безмолвно поднялся весь огромный зал, до единого человека.
А затем Джонамо начала падать. Ее падение было медленным, заторможенным и словно расчлененным на фазы. И каждый хотел подхватить ее, видя это бесконечно долгое падение. Но лишь Борг с юношеской стремительностью, которой никто не мог от него ожидать, бросился к роялю, подставил негнущиеся руки и мягко опустил Джонамо на просцениум.
В звенящей, как струна, тишине все услышали слабый крик:
- Доченька моя, что с тобой?
Пожилая женщина приникла к неподвижному телу Джонамо и забилась в рыданиях. Борг тронул ее за плечо.
- Мгм... Успокойтесь, она жива. Жива, говорю я вам!

X X X
В южной части Оультонского заповедника, там, где когда-то встретились Джонамо и Ктор, был воздвигнут величественный мавзолей из белоснежного мрамора. Чуть поодаль, образуя с мавзолеем единый ансамбль, стояла фигура женщины, прижимающей к груди лисенка.
Каждое утро у мавзолея выстраивалась очередь людей. Она тянулась по аллее, выложенной мраморными плитами, беря начало у входа в заповедник. Люди несли цветы и складывали их к ногам мраморной женщины. А затем поднимались по крутым ступеням в мавзолей.
Там, в хрустальном подобии саркофага, вырванная из темноты мягкой подсветкой, лежала Джонамо.
Вечером, когда допуск посетителей заканчивался, приходил Ктор. Он стоял, склонив серебряную голову над лицом Джонамо, и вглядывался в его безмятежные черты. А потом, с трудом оторвавшись, переступал порог смежного, запретного для посторонних, помещения.
Здесь ничто не напоминало усыпальницу. Еле слышно жужжали и, казалось, подрагивали в готовности компьютеры. Ползли, перематываясь с барабана на барабан, ленты самописцев.
Пусто было на компьютерных дисплеях и, сколько ни всматривался Ктор в надежде обнаружить малейший всплеск, прямые линии вычерчивали самописцы.
И так изо дня в день.
Но Ктор ждал.
"Она здесь, среди нас, и одновременно по ту сторону Вселенной" - так сказал Борг. А ему нужно верить...

Часть вторая
ПЛАНЕТА "ПРИЗРАКОВ"
1
Корлис
За стеклами иллюминаторов мелькала Гема, пульсирующим пятном заслоняя бегущие наискось звезды. Слепящими надоедливыми вспышками врывался Яр. Корлис прикрыл глаза, постоял так с минуту, восстанавливая остроту зрения, затем подошел к телескопу.
Синхронизатор с запоминающим устройством позволял рассматривать тысячекратно увеличенную Гему, точно та была неподвижна относительно Базы. Вот она, в разрывах облаков, колыбель человечества, так неожиданно и трагически обезлюдевшая полтора столетия назад...
Всякий раз, глядя на планету, где обитали предки, Корлис испытывал горечь и благоговение, любопытство и мистический страх. Он родился мечтателем и, вопреки неумолимой действительности, мысленно реконструировал минувшее, как бы примерял его к себе, а себя к нему. Ничто не могло избавить его от этой нелепой привычки, а ее нужно было подавить, потому что она отвлекала от работы, ставила под сомнение объективность оценок и выводов.
Ведь с Гемой Корлиса связывала лишь историческая ретроспектива, если не учитывать чисто профессионального интереса, который должен испытывать планетолог к объекту своих исследований. Он, как и остальные, родился на Базе и не знал других условий жизни. Вернее, абстрактно, разумом, свободным от эмоций, представить мог, но не с большим успехом, чем ультрафиолетовый цвет или же орбиту электрона.
В его обязанности входило наблюдение за Гемой. Ежедневно он делал обзорный снимок - мозаику панорам планеты. До него этим занимался Рон, а еще раньше - Абрис. Сравнивая снимки, можно было наблюдать в динамике, как обезумевшая природа пожирает памятники великой цивилизации.
То, что виделось в телескоп, не имело ничего общего с обитаемой Гемой, какой она была не так уж давно. Обглоданные бактериями-мутантами остовы зданий чернели среди развалин. Искореженные железной чумой пролеты мостов заломленными руками взывали к небу. Вспучившийся бетон мертвых магистралей тщетно сопротивлялся разъедавшим его грибкам. Природа довершала начатое самими людьми.
Воображение Корлиса рисовало картины бедствия: внезапный всплеск радиации сразу по всей Геме, столь же внезапно и неотвратимо вспыхнувшая паника, давка у входов в убежища-тоннели... те, кому "посчастливилось" укрыться в них, судя по всему, были обречены на медленное умирание, отчаянная попытка нескольких сотен мужчин и женщин найти спасение в космосе. Так бросаются в бушующий океан с борта терпящего бедствие судна, повинуясь не разуму, а безрассудному порыву, инстинкту.
Еще учеником второй ступени Корлис спросил наставника:
- Почему произошла катастрофа?
Наставник долго молчал, а потом ответил:
- Люди много лет находились в состоянии войны с природой. Думали, что покорили ее. Но природа нанесла решающий удар. Да, мой мальчик, любое насилие чревато непредвиденными последствиями.
- Откуда взялась радиоактивность? - продолжал допытываться Корлис. - Не могла же она появиться ниоткуда, сама собой?
Тогда наставник рассказал об эффекте радиационной лавины.
- В течение десятилетий промышленные предприятия, работавшие на атомной энергии, выделяли в атмосферу продукты распада, как тогда казалось, в пренебрежимо малых количествах: то произойдет аварийный выброс, то загрязнятся фильтры. Радиоактивный фон от этого постоянно возрастал. Экологи предупреждали об опасностях, но речь шла о будущих поколениях, а люди не слишком заботились о потомках, жили сегодняшним днем. Они считали, что если непосредственной угрозы их существованию нет, то и беспокоиться не о чем. А об эффекте лавины тогда не подозревали.
- А что это за... эффект?
- В один недобрый день фон достиг порогового уровня. А следом произошло непредвиденное: если прежде рост фона был связан с человеческой деятельностью, то теперь начался самопроизвольный лавинообразный процесс воспроизводства радиации. Это противоречило науке, но наука часто бывает самонадеянна и пытается навязывать природе свои законы, выдавая их за ее законы.
- А что было потом?
- Радиоактивный ураган прокатился по Геме. Он не выбил ни одного стекла, не подкосил ни единой опоры в линиях энергопередач. Люди с их несовершенными органами чувств его даже не заметили. Тревогу забили приборы, но было уже поздно.
"Поразительнее всего, - думал Корлис, став взрослым, - что наиболее уязвимыми оказались высшие формы жизни и, в первую очередь, мыслящая материя. Сама же жизнь не исчезла, а, утратив разум, пустилась в невообразимый дикий пляс, в бешеный разгул, порождая чудовищных монстров".
Уродливые растения-мутанты росли с фантастической быстротой, взламывая бетон, металл стремительно коррозировал, а стекло кристаллизовалось, распадаясь на зерна. Все созданное руками человека было проклято и отторгнуто природой - она словно задалась целью стереть память о людях.
За полтора века, прошедшие со дня катастрофы, растительный мир Гемы претерпел колоссальную акселерацию, обогатился множеством новых форм, заполнил плотной массой всю поверхность суши, а животный, напротив, выродился. Непосредственно через телескоп была видна буро-зеленая масса, укрытая шапками облаков. И лишь сложная система послойных фильтров позволяла наблюдать бренные останки человеческой цивилизации...
Вздохнув, Корлис принялся за панорамные снимки. Прежде черновую работу выполняли автоматы, люди лишь систематизировали и осмысливали информацию, хотя это осмысливание сводилось к мрачной констатации: увы, процесс необратим и надеяться на благоприятный перелом бесполезно. Но вот уже пять лет, как все приходится делать вручную. Автоматы обветшали, утратили надежность, стали часто ошибаться, а запасные части к ним были израсходованы. Технологические возможности Базы, ограниченные с самого начала, с каждым днем становились все более скудными...
Когда Корлис закончил съемки, он еще долго рассматривал Гему в различных длинах световых волн, инфракрасных и ультрафиолетовых лучах, через поляризационные и послойные фильтры, в глубине души надеясь обнаружить что-либо, свидетельствующее о разумной деятельности. Как ученый, он сознавал, что эта надежда призрачна, но чисто по-человечески искал в ней опору, как ищут в пустыне родник. "Поиски разума" стали для него своеобразным ритуалом, символической акцией, которую он упрямо повторял всякий раз перед тем, как закончить вахту в обсерватории. А для всякого ритуала характерна отработанная последовательность действий, жесткая программа.
Сегодня Корлис уже выполнил се, как всегда, безрезультатно и собирался уйти, когда неожиданная мысль заставила его изменить решение.
Кроме оптического телескопа с набором приспособлений и нескольких радиотелескопов на разные длины волн, обсерватория Базы располагала уникальным беслеровским телескопом, с помощью которого в былые времена исследовали Метагалактику. До катастрофы орбитальная станция, впоследствии ставшая зародышем Базы, была центром астрофизических исследований. Потом стало не до них. Единственным заслуживающим внимания объектом наблюдения оставалась Гема, но использовать для этой цели беслеровский телескоп, рассчитанный на вселенские масштабы, казалось бессмысленным. Полтора столетия прибор бездействовал, пока о нем вдруг не вспомнил Корлис.
Мысль воспользоваться беслеровским телескопом показалась ему настолько нелепой, что он из духа противоречия решил воплотить ее в действие, хотя бы как курьез, благо ничто этому не препятствовало.
И вот снят защитный кожух...
Юстировка оказалась безукоризненной. И все же не верилось, что телескоп Беслера, настроенный давно ушедшими из жизни людьми, будет работать. Но он заработал. И главное - на его дисплее высветилась упорядоченная вереница цифр. Они не плясали близ нуля, отображая естественный шум, отсутствовали и резкие выбросы, наблюдавшиеся при естественных всплесках беслеровского излучения. Последовательность чисел была детерминированной, причем изменения происходили в последних трех знаках, четыре первых стояли как вкопанные. Никакие природные катаклизмы не дали бы такого закономерно организованного числового ряда.
"Сигнал! Осмысленная передача!" - ошеломленно подумал Корлис и поспешил включить записывающее устройство.

2
Кей
- Салют, дружище! - приветливо воскликнул главный диспетчер Базы Горн, поворачиваясь на своем вращающемся креслице к двери.
- Салют, - сдержанно ответил вошедший - невысокий крепыш с хмурым, замкнутым выражением покрасневших от усталости глаз. - Как ноги?
- Не слушаются, подлые. Вот, даже встать не могу. Атрофия нервных стволов или другая пакость, похуже.
- А что сказал Пеклис?
- Что говорят в таких случаях врачи? Выкручивается, хитрит. Жить, мол, будете; и за это спасибо. После такой травмы... "А как с космосом?" - спрашиваю. "О космосе забудьте".
- Да, крепко вас... Год уже прошел?
- Скоро два. Время-то летит... Мне уже не верится, что был когда-то космокурьером.
- И еще каким! Никогда не забуду...
- Но-но, Кей! Только без лирики. И не надо мне сочувствовать. Как-никак, я теперь начальство. Так что докладывай по всем правилам!
- А что докладывать? Все нормально. Слетал. Вернулся.
- Отдохнул? Впрочем, за три часа разве отдохнешь после такой прогулки! Эх, дружище, не стал бы я посылать тебя, сам бы пошел, да идти-то нечем. Одним словом...
- Короче, Горн! Чувствую, дело не из легких.
- Чертовски трудное, Кей. И опасное. Но ты вправе отказаться, если...
- А я когда-нибудь отказывался?
Главный диспетчер промолчал. Он отодвинул шторку иллюминатора и сделал вид, что рассматривает ажурную арматуру Базы, видневшуюся на фоне мелькавших звезд. Не так-то легко послать друга если не на гибель, то на дело почти безнадежное. Однако Кей как никто другой подходил для подобного рода дел. То, чем он занимался изо дня в день и чем еще недавно занимался Горн, было на грани безумства, хотя по важности и осмысленности не имело с ним ничего общего.
Когда-то на Геме профессия курьера считалась непрестижной, не требовала ни ума, ни таланта, ни образования. Здесь же стала самой почетной, феноменально устойчивая нервная система, мгновенная реакция, изобретательный ум - этими и многими другими столь же редкими достоинствами нужно было обладать, чтобы после длительной теоретической и практической подготовки сделаться космокурьером.
Кей обладал ими. Внешне ничем не примечательный, самый что ни на есть обыкновенный, он был способен месяцами находиться в открытом космосе и все это время рисковал оказаться пронзенным шальным метеоритом.
К моменту катастрофы на окологемных орбитах находилось девяносто шесть исследовательских станций. Все они были обитаемыми.
Эти заатмосферные островки и послужили пристанищем для людей, обрекших себя на суровое, но единственно возможное существование. Они разлетелись кто куда, рассеялись по станциям без всякого плана и согласования - не до того было. И, естественно, оказались разобщены: площадь гипотетической сферы, на поверхности которой "плавали" космические ковчеги, в несколько раз превосходила некогда обитаемое пространство Гемы.
Справившись с потрясением, беглецы быстро поняли, что порознь им не выжить. Часть станций постепенно удалось перевести на новые орбиты, сблизить, состыковать в единое целое - Базу. На это ушла большая часть не возобновляемых энергетических ресурсов. Чуть больше половины станций так и остались на прежних местах. Связь между ними и Базой осуществлялась по радио. Но мощные планетарные генераторы за полтора столетия пришли в негодность, отслужив все мыслимые сроки.
Одна за другой станции умолкали. Выждав некоторое время, на замолчавшую станцию посылали космокурьера. В легких энергоскафандрах с заплечными контейнерами жизнеобеспечения, космокурьеры преодолевали тысячи миль, и каждая могла стать последней.
Это было как на войне...
До катастрофы Гема представляла собой два огромных противостоящих лагеря. Непрестанное, не поддававшееся разумному сдерживанию соперничество послужило одной из причин радиоактивного катаклизма.
Оказавшись на орбитальных станциях, люди забыли о конфронтации. Она была бы для них непозволительной роскошью. Чтобы облегчить общение, синтезировали универсальный язык, и теперь на нем говорили все, независимо от национальности. К тому же их было слишком мало, чтобы вспоминать о национальной принадлежности. Крошечный осколок общечеловеческой цивилизации, того и гляди готовый рассыпаться в прах под ледяным дуновением космоса, - вот что они собой представляли и продолжают представлять до сих пор...
Обо всем этом думал главный диспетчер Горн, глядя невидящим взглядом на хоровод звезд.
- И долго еще будем молчать? - не выдержал Кей.
- Необходимо лететь на Гему.
- Что-о?
- Ты не ослышался, - жестко сказал Горн.
Теперь это был не вызывающий жалость инвалид, а твердый в решениях руководитель, способный и сам пойти на смерть, и послать на нее другого.
- Ну и ну... - только и смог выдавить из себя Кей.
- Корлис принял сигнал. По-видимому, просьба о помощи.
- На Геме... люди?
- А кто же еще!
- Столько лет прошло... Передавали по радио?
- Нет, на волнах Беслера.
- Бе-сле-ра? Что это за волны?
Горн хмыкнул.
- Спроси у Корлиса!
Кей обессиленно опустился в креслице рядом с диспетчером.
- Ну и дела...
- Так полетишь?
- Придется.
- С тобой будут еще двое.
- Кто?
- Первый - сам Корлис. Не ожидал?
- Вы шутите?
- Ничуть.
- Но это же кабинетный ученый. Он не способен ни на что, кроме... Нет уж, увольте!
- Второй, точнее, вторая, - не обратив внимания на протесты Кея, продолжал Горн, - Инта.
- Эта девчушка? Да ей же еще в куклы играть!
- Инта превосходный врач, ученица Пеклиса. Он ее рекомендовал.
- Не нужен мне врач!
- Тебе, возможно, и не нужен. Но тем, на Геме, скорее всего необходим. А какая девушка! Веселая, неунывающая. Красивая, наконец! Еще влюбишься!
Космокурьер презрительно усмехнулся.
- Я?! И не подумаю.
- Не зарекайся!
- Все равно я не согласен, - стоял на своем Кей. - Кандидатуры Корлиса, а тем более этой... Инты, меня абсолютно не устраивают!
- Его не устраивают, видите ли! - взревел Горн, с натугой приподнимаясь на руках. - А развалина в роли главного диспетчера Базы тебя устраивает? Думаешь, от хорошей жизни я тут? Да у нас каждый человек на счету. Ты что не знаешь, как обстоят дела? Нас самих спасать надо, понял? Сырье почти полностью израсходовано. Технология на уровне древности, паршивый микроблок сами сделать не можем. Постепенно утрачиваются знания, а их и так слишком мало. Каждое новое поколение на шаг ближе к дикости. Но первобытное состояние не для нас. Можно позавидовать первобытным людям: они укрывались в пещерах, добывали пищу охотой, были обеспечены воздухом и водой - дыши и пей сколько хочешь! А мы? Вокруг, куда ни глянь, космический вакуум, среда, в которой естественное существование попросту невозможно. Следовательно, впасть в дикость - значит погибнуть. И к этому идет!
- И вы еще собираетесь спасать других?
- На Геме не другие. Там тоже мы. И здесь, и там - мы. Объединившись, мы станем сильнее. Но речь идет не просто о спасательной экспедиции. Побывав на Геме, вы внесете ясность: можно ли рассчитывать...
- На возвращение туда? - быстро спросил Кей.
- Да!
- Ну что ж, согласен.
- Ты еще не знаешь главного. Корабля не будет.
- Как не будет? - не понял космокурьер.
- А вот так и не будет. Вам придется лететь в энергоскафандрах.
- Но это...
- Безумие, хочешь сказать?
- Хуже. Убийство. Я не знаю, смогу ли опуститься на Гему в энергоскафандре - может, опущусь, а может, и нет. Однако то, что Инта и Корлис живыми не опустятся, знаю точно. А я не хочу быть убийцей.
- Тогда тебе ничего не остается, как натаскать их. Учи, объясняй, тренируй!
- На это потребуется время.
- Времени в обрез, но несколько дней дать могу.
- Несколько дней... Ну хорошо, предположим, что мы благополучно сядем на Гему, в чем я не уверен. А что потом? Так и останемся там? Взлететь-то с нее все равно не сможем, вам это известно не хуже, чем мне!
- Да, известно, - с болью проронил Горн. - Ах, если бы я мог... Так ты отказываешься?
- Один хоть сейчас.
- Пойми, у нас единственный корабль и рисковать им мы не имеем права!
- А тремя жизнями?
- Постой. Корабль за вами прилетит. Но позже. Когда вы убедитесь, что это целесообразно. Если же нет... Никого из вас я не принуждаю.
Они надолго замолчали.
- Ну? - спросил Горн.
Кой глухо, словно пересиливая себя, сказал:
- Другого выхода, действительно, нет. Можете на меня... на нас положиться.

З
Планета предков
В жизни Корлиса перелет с Базы на Гему стал событием чрезвычайным. Кей был точен, назвав его кабинетным ученым. Планетолог привык к размеренной работе в обсерватории, к умственному труду, который не слишком ценился орбитянами. Еще месяц назад он и не помышлял о вылазках в космос, не говоря уже о столь рискованном предприятии, как спуск на Гему.
Как и все, жившие на Базе и станциях, он привык к соседству с беспредельным пространством, к бегущим по аспидно-черному небу звездам, к искусственной гравитации и даже невесомости. Ему приходилось пользоваться скафандром при переходе из одного блока в другой, хотя он всегда путался в застежках и уплотнениях и, облачаясь в громоздкое космическое одеяние, испытывал дискомфорт и боязнь сделать что-нибудь не так.
Короткие и недальние прогулки вокруг Базы в принципе не могли его удивить, хотя Корлис по возможности избегал их: он считал себя скорее трусом, чем героем. В нем как бы сочетались два совершенно разных по характеру человека. Один - целеустремленный, умеющий задавать себе дерзкие задачи (кстати, именно ему принадлежала идея полета на Гему). Другой - сомневающийся, зараженный комплексом неполноценности. Объединяла их общая мечта - вернуть орбитян на планету предков.
Дни тренировок запечатлелись в памяти одной мучительной полосой. Кей был беспощаден. Перегрузки на грани потери сознания, кислородное голодание, ударные перепады температур - все это пришлось перенести Корлису, как, впрочем, и неунывающей Инте. Между ним и Кеем с самого начала установились неприязненные отношения. Ученому казалось, и не без основания, что космокурьер смотрит на него свысока, полупрезрительно. Это рождало протест, и Корлис в свою очередь вел себя надменно.
Руководство экспедицией возложили на Корлиса. Но было оно чисто символическим. Фактически же во всем, что не касалось непосредственно научных исследований, планетолог обязан был безоговорочно подчиняться Кею. Их взаимоотношения, построенные скорее на мнимом, чем на действительном двоевластии, не удовлетворяли обоих.
- Я понимаю, - говорил Корлис Горну несколько дней назад, - Кей опытен, у него хорошая профессиональная подготовка, но в научной экспедиции он должен оставаться исполнителем. И это необходимо оговорить со всей определенностью. Люди его склада не признают чужого мнения, все решают самолично. Но что он смыслит в науке, а ведь эта сторона дела главная! Мы же не на прогулку отправляемся...
- Вот именно, не на прогулку, - сказал в ответ главный диспетчер. - Но вы-то иначе, чем к прогулкам, не подготовлены. Я понимаю: вы ученый, а он не слишком образованный, возможно, с вашей точки зрения, даже невежественный человек. Да еще любит делать по-своему!
- Иронизируете?
- Иронизирую. И знаете, почему? Десять лет назад я тоже был космокурьером. А Кей ходил у меня в учениках. И я смотрел на него... ну, как вот вы сейчас. И, как выяснилось, зря. Однажды полетели мы на двадцать первую. Вам должно быть известно, что это одна из самых удаленных станций. И вдруг на полдороге слышу зуммер: баллон с дыхательной смесью пуст.
- А как же регенератор воздуха?
- Потом выяснили: утечка, видимо, не обнаружили перед вылетом. И, ясное дело, запас смеси не возобновлялся. Чувствую, мне конец. "Дальше полетишь один, - приказываю Кею. - Сплоховал твой учитель". А у самого в глазах темно: дышать нечем. Очнулся на станции, уже без скафандра. Оказывается, Кей, с риском погибнуть, ухитрился присоединить мой дыхательный шланг к редуктору своего баллона. Как это ему в голову пришло, в считанные-то мгновенья, до сих пор не пойму. А ведь знал, на что идет: система травит, давление падает... "Как я здесь очутился?" - спрашиваю его. "Простите учитель, пришлось вас... это самое... усыпить... ну, загипнотизировать, что ли". - "Зачем?" - "Иначе бы не долетели". - "А сам-то как дышал?" - "Я могу подолгу задерживать дыхание, есть такой способ. Выходит, не зря тренировался, пригодилось". - "А гипнотизировать давно научился?" -"Не знаю, никогда прежде не пробовал". - "Первый раз попробовал, и сразу получилось?" - "Вы еще сомневаетесь?" Вот дерзкий мальчишка! Хотел его поставить на место, да неудобно как-то: ведь жизнью ему обязан!
Сейчас Корлис вспомнил этот разговор и подумал, что здесь, на Геме, Кею не раз придется подтверждать свою репутацию. Но удастся ли им поладить, или они так и будут конфликтовать до самого конца, каким бы он ни оказался?
Панорамные съемки позволили составить подробную карту Гемы. В центре района, где предположительно находился источник беслеровского излучения, был Большой Сонч - один из крупнейших мегаполисов, некогда столица Ассоциации государств.
Корлис предложил опуститься на Гему в самом Сонче. Тогда бы они сразу же оказались у наиболее вероятной цели.
- Рискованно, - не согласился Кей.
- И это говорите вы, человек, по словам Горна, не знающий, что такое страх?
- Горн ошибается. Я трус. Если, конечно, слово "бесстрашие" означает пренебрежение риском. Будем опускаться здесь, - Кей указал место в окрестностях мегаполиса.
Возник спор. Корлис, как и полагалось ученому, не признавал волевых решений и требовал убедительных доводов. Кей не счел нужным обосновать свою точку зрения.
- Вы собираетесь все делать по принципу "я так хочу"? - возмутился планетолог.
Кей тоже вспылил, но сдержал себя и холодно отрезал:
- Ну вот что. Этот спор первый и последний. Иначе нам не по пути!
До самого вылета они не разговаривали. Однако за час до старта Кей тщательно проверил снаряжение и устроил Корлису с Интой форменный экзамен, который оба выдержали достойно, хотя Корлис счел себя оскорбленным.
Автономный многочасовой полет, напоминавший, скорее, падение, не шел ни в какое сравнение даже с изощренно мучительными тренировками, а тем более с безобидными (хотя вероятность угодить под метеорит и не равнялась нулю) прогулками вокруг Базы.
Особенно ошеломляющими оказались последние полчаса. Турбулентные потоки воздуха обрушились на тело чувствительными ударами. Один за другим раздавались хлопки тормозных двигателей - по барабанным перепонкам, по нервам. А когда Гема вдруг рванулась навстречу, Корлис инстинктивно зажмурился, вобрал голову в плечи. Но вот мягкий толчок, как будто тебя поймали на лету и, не удержав, уронили в траву. И даже не уронили, а тихонько поставили, однако ноги подломились от нахлынувшей слабости.
Затем послышался, словно сквозь вату в ушах, радиоголос Кея:
- Нормально! Корлис, возьмите побыстрее пробу воздуха. Инта, как микрофлора?
И никаких поздравлений, объятий, радостных возгласов. Все подчеркнуто буднично, точно не раз и не два спускались они на планету предков. Будничность была для них успокоением, защитой от парализующего страха перед неизвестностью.
То, что уровень радиации все еще довольно высок, они знали до спуска с орбиты - пришлось потратить последние зонды. Заодно убедились, что плотных ионизированных слоев, которые бы задерживали радиосигналы, в атмосфере Гемы нет. Но надо было уточнить обстановку на месте и решить окончательно, сколько времени они смогут провести на Геме, прежде чем доза облучения станет угрожающей.
- Пока терпимо, - проронил Кей, взглянув на дозиметр. - Плюс десять пунктов.
- Это минимум полгода, - откликнулась Инта. - Микрофлора тоже вполне приемлема, благо мы сделали прививки, усилившие иммунитет.
- А воздух вообще выше всяких похвал, - проронил Корлис. - И неудивительно, при таком обилии растительности...
Кей снял шлем, Инта и Корлис последовали его примеру.
- Затем они послали короткое радиосообщение на Базу.
"Дружище Кей, Инта, Корлис! - откликнулся Горн. - Рады за вас и за себя. Ждем новых сообщении. Желаем удачи...!"
Корлис измерил координаты - они оказались близки к расчетным. И вот уже двое мужчин и девушка движутся друг за другом, след в след, прорубая лучевыми ножами, действующими по принципу управляемой аннигиляции аккумулированных космических частиц и античастиц, проход в переплетении побегов, нескончаемой стеной преграждающих дорогу к мегаполису - Большому Сончу.
Какое смятение чувств испытывал каждый из них, оказавшись лицом к лицу с одичавшей хищной природой! Они чувствовали себя пигмеями, слабосильными карликами, под прессом притяжения Гемы, в плену колючих зарослей, сквозь которые продирались, рискуя повредить скафандры.
Со всех сторон доносилось завывание, что-то - звери или ветер? - свистело, вопило, ревело. Эти душераздирающие звуки, ударяясь о стволы, путаясь в щупальцах ползучих лиан, дробились и рассыпались множественным эхом, временами, словно обессилев, затихали, чтобы через несколько мгновений взорваться воплем.
Ноги то ступали по ковру из опавшей хвои, то вязли в зеленой трясине, и тогда каждый шаг сопровождался отвратительным чавканьем, как будто неведомое прожорливое существо делало судорожные глотки, спеша пожрать добычу.
От непривычной тяжести дрожали колени, во рту ощущался металлический привкус, в горле пересохло так, что шершавый распухший язык прикипал к небу. Пот застилал глаза. И хотя шли они со снятыми шлемами, вдыхая отменно свежий воздух, дышать было тяжело, точно кто-то по ошибке перекрыл кислород.
- Не отставать! Быстрее! - торопил Кей, шагавший впереди и как бы пробивавший дорогу своим телом.
"Все мое со мной" - это изречение древнего философа мог бы повторить каждый из трех первопроходцев обезлюдевшей Гемы. Ноша казалась непосильной, но нельзя было пожертвовать ни единой частицей груза: они взяли с собой лишь самое необходимое, без чего здесь не обойтись. А сколько нужных вещей пришлось-таки в последний момент оставить на Базе!
Когда силы иссякали, Кей хрипло командовал:
- Привал!
И они опускались, нет, падали в пахнувшую прелью траву.
Казалось, на них со всех сторон враждебно надвигаются джунгли. Подкрадываются деревья, ползут уродливые кусты. Возможно, зыбкий туман создавал видимость движения или же растения Гемы на самом деле могли передвигаться с места на место...
Разлапистые ветки, словно взявшись за руки, медленно кружились в зловещем хороводе, уныло поскрипывали, пророча гибель.
- Подъем! - неумолимо бросал Кей, и они снова упрямо пробивались к цели.
Через некоторое время им неожиданно повстречалось кладбище. Надгробные плиты заросли мохом. Неряшливые ржавые пятна, точно бородавки, расползлись по огрубевшей поверхности мрамора. Хитросплетение зеленых щупалец низвергло изваяния с пьедесталов, присоски этого многоголового спрута впились в гранит, будто в живую плоть. И все же - что вызывало удивление - город мертвых пострадал в гораздо меньшей мере, чем города живших, столь ненавистные природе...
Инта машинально расчистила изображение на одном из памятников и отпрянула: это был ее портрет - прекрасное женское лицо с мальчишеской стрижкой русых волос, насмешливым взглядом крупных зеленоватых глаз и по-детски припухлыми губами.
"Чушь! Мистика! Мало ли случается совпадений, - прикрикнула на себя девушка, почувствовав холодок в груди. - А вдруг это моя прапрабабушка..."
Не склонная к суевериям, она все же восприняла странно материализовавшееся видение из канувшего в радиоактивную бездну прошлого, как недоброе предзнаменование...
Пришла мысль, что развитие это вовсе не поступательное движение, в котором все впервые, а накручивание повторяемых витков и каждый цикл для любого его участника оканчивается одинаково - смертью и забвением. Ей стало страшно. Она, пожалуй, в первый раз подумала о смерти не как о чем-то, хотя и неизбежном, но в такой далекой перспективе, что глупо уже сейчас терзаться по этому поводу, а как о вполне вероятном вскоре - через день, час или даже минуту.
Инта поспешно догнала спутников. Ее вдруг потянуло к Кею, захотелось загородиться им, как щитом. Она чуть было не взяла его за руку, но не решилась, а только прикоснулась на ходу, словно заряжаясь энергией.
Кей взглянул удивленно, видимо, все понял, но ничего не сказал и лишь скупо улыбнулся девушке.
"Неужели я в него влюбилась?" - вспыхнула в догадке Инта и поспешно прогнала эту мысль, показавшуюся ей глупой и кощунственно неуместной.
А Кей тем временем думал, какой авантюрой обернулась их экспедиция. Не зря он с самого начала был против. Горн не убедил его, не смог привлечь на свою сторону. Но долг есть долг.
Корлиса еще можно понять, он ученый, а ученых Кей не слишком высоко ставил: это они довели Гему до катастрофы. Для них главное - сделать открытие, а чем оно обернется в будущем, они не задумываются... Но Горн, с его-то опытом, знанием жизни!
Кто кого должен спасти, База Гему или Гема Базу? Несколько тысяч человек на орбитах действительно лишены будущего. Но пусть даже окажется, что Гема пригодна для жизни, - как возвратить на нее космических переселенцев? Нужны сотни кораблей или, на худой конец, тысячи энергоскафандров, а где они?
Значит, неизбежно придется отбирать. Кого, по каким критериям? Самых сильных, самых умелых, самых талантливых? А остальные? И среди них женщины, дети, старики?
Нет, не позавидует Кей тому, кто возьмет на себя этот нелегкий и, скорее всего, неправедный выбор... Да и как он может быть праведным?!
Бесплодные размышления были не в характере Кея. Он чувствовал, что изменяет себе, пытался отогнать назойливые мрачные мысли, которые только отвлекали от дела. А дело всегда оставалось для него делом, каким бы безнадежным ни выглядело.
К счастью, спутники космокурьера не догадывались о его переживаниях. Внешне выглядевший невозмутимым, неразговорчивый и замкнутый, он казался неспособным на них. Бесстрастность и бьющая через край самоуверенность Кея, хотя и раздражали Корлиса, все же действовали ободряюще. Тем более, что и ему, и Инте было сейчас не до эмоций: безмерное физическое напряжение подавило все чувства, кроме одного - во что бы то ни стало выдержать, вытерпеть, дойти!
Гигантские уродливые деревья, а особенно невообразимо разросшиеся кустарники делали почти невозможным каждый следующий шаг. Они шли вопреки этому "почти". Ножи приросли к рукам, впаялись в ладони, и режущий луч словно исторгался самим сердцем. Шаг... второй... третий... Луч влево, луч вправо...
Большой Сонч совсем недалеко, в десятке миль. Все чаще встречаются на пути остатки каких-то сооружений, расплющенные, бурые от ржавчины, проросшие зеленью металлические конструкции. Лучи обрушивают их, и падая, они рассыпаются, ложатся под ноги грудами мелких обломков. В воздух взмывают тучи едкой пыли, и тогда дышать становится особенно трудно.
Лишь близость цели поддерживает силы. Шаг... еще один... еще и еще...
- Инта, не отставайте! - оглянувшись, крикнул Кей. - Инта, где вы?
- Где вы, Инта? - эхом повторил Корлис.
Девушка исчезла.

4
Инта
Она шла за Кеем и Корлисом, которые выжигали просеку, проход, лаз - называй, как хочешь, - в упругой, сопротивлявшейся вторжению зеленой массе. Слышались свист, хруст, тяжелое дыхание мужчин. Иногда пружинящие ветви хлестали ее по голове. Уклоняясь от очередного удара, Инта сделала шаг в сторону и рухнула вниз.
Спустя какое-то время девушка очнулась, однако продолжала лежать в странном оцепенении. Ей не было больно, и не то что она не могла шевельнуться, просто не хотелось ни двигаться, ни кричать, ни даже думать.
Сознание как бы расслоилось. И одним слоем было настоящее, а другим - прошлое. Настоящее отодвинулось в глубину, стало расплывчатым фоном. Относящиеся к нему мысли перепутались, она уже не управляла ими, а безвольно подчинялась их навязчивому течению. Ей не удавалось свести воедино этот рассыпающийся мысленный калейдоскоп.
Зато прошлое обрело сиюминутную реальность, своей упорядоченностью и яркостью создавая эффект присутствия. Это не походило на воспоминания. Инта, не покидая окончательно настоящего (она отдавала себе в том отчет), раз за разом погружалась в прошлое и оставалась там до тех пор, пока не наступала недолгая пауза, после которой, словно видеосюжет, воссоздавался очередной эпизод ее жизни...
... Ей двенадцать лет. Она в скафандре (в этом возрасте каждый впервые получает обычный, не "энерго", скафандр). Воспитательница ведет их группу на экскурсию. Сейчас перед ними откроется до сих пор запретная дверь в космос.
В промежуточном отсеке навстречу им тяжело ступает человек, и они прижимаются к стенам, давая ему дорогу.
- Кей, тот самый Кей... Геройский космокурьер! - слышится в ее переговорном устройстве почтительный шепот.
"Оглянется или нет?" - с забившимся сильнее сердцем подумала девочка.
Но он прошел и не оглянулся.
А перед ними уже черная пустота, иссеченная полосами - яркими, более бледными и совсем тусклыми. Тонкими, едва заметными серебряными паутинками, плотными, четко очерченными алмазными нитями и расплывчатыми перламутровыми лентами. База вращается, и звезды рисуют на небе неравномерно сгруппированный растр.
Инта с рождения привыкла к тому, что База должна вращаться, иначе на ней царила бы невесомость. Но здесь, под открытым небом, у нее закружилась голова, перед глазами все поплыло и тошнота подступила к горлу.
- Спокойно, дети! - послышался в переговорном устройстве голос воспитательницы. - Сейчас это пройдет. Не бойтесь, все так и должно быть. Ведь красиво, правда? Скоро вы увидите зарю, восход Яра. А пока поздравляю с первым выходом в космос!
Еще одна полоса - широкая, смазанная серебристо-зеленоватая - то появляется, заслоняя полнеба, то исчезает. Она мелькает, пульсирует, приковывает внимание так, что Инта вскоре забывает о тошноте. Это Гема, их прародина.
О ней говорили, как о чем-то канувшем в вечность, даже мифическом. Трудно было представить миллиарды одновременно живших людей, их неупорядоченный быт, дворцы и лачуги, гигантские концерны и кустарные мастерские - обо всем этом рассказывали на уроках истории. И еще труднее было осознать, что на изобильной Геме, с ее могущественной техникой, чуть ли не половина людей голодали, а тем временем неисчислимые богатства поглощались тем, что именовалось "расходами на оборону". Войны вспыхивали и гасли, вновь разгорались и опять ненадолго затухали. И на их фоне шла подготовка к сверхвойне, в которой половина человечества пыталась бы уничтожить другую половину.
"Как хорошо, - думала маленькая Инта, - что нас так мало и все мы любим друг друга и ни с кем не воюем!"
На миг вернулось настоящее. Замедленными, беззвучными шагами уплывают в зеленый туман Кей и Корлис, а у нее нет сил их остановить. И ведь надо только окликнуть: "Стойте! Куда же вы без меня? Подождите!"
Но она молчит. А настоящее снова сменяется прошлым. Время отступает на пять лет...
... Сегодня они празднуют свое совершеннолетие. Среди почетных гостей представитель героической профессии - космокурьер. Его встретили восторженно, забросали вопросами. Он отвечал на них коротко и, по-видимому, неохотно: "да", "нет", "нормально". То ли много мнил о себе, то ли, напротив, был смущен общим вниманием. А может, чем-то озабочен.
"Вот мы и снова встретились", - думала про себя Инта, исподтишка разглядывая Кея.
Под взглядами юношей и девушек космокурьер не пытался придать себе значительности. Обыкновенный человек, даже чуточку простоватый.
- И это знаменитый коскур? - шепнула подруга. - Не верю! Что в нем героического? Молчун и увалень!
Тогда, вероятно расслышав эти слова, поднялся наставник и рассказал, укоризненно взглянув на них, как во время одного из недавних полетов Кей был ранен навылет микрометеоритом. Пробоины в скафандре затянулись - сработала автоматическая защита. А вот рана кровоточила. Космокурьер слабел, временами терял сознание, но не повернул обратно, хотя до Базы было ближе, а продолжал полет и доставил сообщение на окраинную станцию.
Кей слушал с безразличием, как будто речь шла не о нем, а о постороннем, даже не знакомом ему человеке.
- Страшно это, когда кровь не останавливается, силы уходят, а впереди такой долгий путь? - решившись, спросила Инта.
- Нормально, - буркнул космокурьер, глядя сквозь нее.
- Разве это может быть нормальным? - не отставала девушка.
И тут в глазах Кея мелькнул интерес.
- Еще как может! Нужно только очень сильно хотеть и много работать.
- А если я захочу... Очень сильно захочу быть с вами, там, в космосе?
Кей молчал.
"Он растерялся! Честное слово, растерялся!" - изумилась Инта.
- Ты с ума сошла! - прошептала на ухо подруга. - Что он о тебе подумает?
- Ну и пусть, - так же шепотом ответила девушка.
А Кей продолжал молчать, переступая с ноги на ногу. Казалось, он решает трудную математическую задачу. Решает в уме, по памяти, а ответа найти не может.
- Так как же? - настаивала Инта.
- Нашему гостю пора, - вмешался наставник. - Завтра ему снова лететь в космос. Поблагодарим его и пожелаем удачи!
Скачок в настоящее. Рвущаяся паутина мыслей. "Кей... что я хотела ему сказать... Ведь что-то очень важное... Впрочем, не все ли равно..."
И вновь ею овладело прошлое.
- ... А сейчас я познакомлю вас с картой звездного неба, - торжественно произнес Корлис.
Он вел в их группе астрономию, блистал эрудицией, внушал к себе почтение. Часто, отступая от темы занятия, рассказывал о Геме, и тогда глаза его загорались фанатическим огнем. Но и о галактиках и звездных туманностях тоже говорил увлеченно.
- А что даст нам карта звездного неба? - спросил кто-то из них, не подумав. - Звезды бегут, и разобраться в них мы все равно не сможем.
Корлис посмотрел на спрашивавшего укоризненно.
- Во-первых, через синхронизатор можно наблюдать неподвижные звезды, в этом вы скоро убедитесь. А во-вторых, мы еще вернемся на Гему. Обязательно вернемся. И тогда над нашими головами будет усыпанный звездами купол неба. Вот когда пригодятся полученные вами знания! По звездам вы станете водить корабли, измерять точное время...
- Я бы хотела побывать там, на Геме, - мечтательно проговорила Инта.
- Во многом это будет зависеть от вас, - убежденно ответил Корлис.
Еще один короткий, на этот раз тревожный возврат в настоящее.
"Где я? Что со мной? Кей, Корлис, почему вас нет рядом?"
И вот уже совсем недавнее прошлое.
- Сегодня мы посетим главного диспетчера Горна, - сказал доктор Пеклис. - Прогрессирующий паралич.
- Ему можно помочь?
- Увы, случай безнадежный. Год, от силы полтора, и...
Горн решительно отказался от осмотра.
- Бросьте, доктор, что толку! Да и забота у меня сейчас поважнее, чем собственное здоровье. Готовим экспедицию на Гему. Нужен врач. Есть у вас кто-нибудь на примете?
- А я не подойду? - с надеждой спросила Инта.
- Вы шутите, девочка! - фыркнул Горн. - Нужен опытный врач. И к тому же не женское это дело.
- Инта моя ученица, - вступился Пеклис. - В профессиональном отношении я за нее ручаюсь. А то, что она женщина... Боюсь, подобрать подходящего врача-мужчину будет не так-то просто. Разве что полечу я сам.
- Нет уж, доктор, вы подходите еще меньше. В вашем возрасте...
- Возьмите меня, - настаивала Инта. - Я справлюсь, вот увидите!
- Верю, доченька, - с неожиданной теплотой пробасил Горн.
И тотчас затуманилось сознание. Откуда-то из вневременья выплыло удивительное в своей сверхъестественной красоте и прелести женское лицо. Было в нем что-то пугающе необычное, чуждо прекрасное, словно во вселенских глубинах родилось это чудесное видение.
"Кто она? - силилась понять Инта и не могла. - Какие изумительные, странно очерченные черные глаза... Как пронизывающе проницателен их взгляд... И сколько в нем неподдельной доброты... Откуда эта удивительная женщина?"
Послышалась тихая, проникновенная музыка. Она доносилась не извне, а как бы изнутри, воспринимаясь не слухом - всем сердцем...
Музыка крепла. Инта растворилась в ней, слилась воедино с черноглазой женщиной, увидела мир ее глазами.
Это был фантастический мир, населенный могущественными людьми, которые никому не причиняют зла. Мир, полный изобилия, спокойный и благополучный. Почему же так тревожно на душе, почему музыка преисполнена боли переживаний, протеста? Принесут ли эти люди помощь или сами нуждаются в ней?

5
Вдвоем
Никогда прежде не чувствовал себя Кей таким слабым и беспомощным. Во многих переделках довелось ему побывать, но везде он отвечал только за себя. И самой большой ставкой в игре с любой степенью риска была его собственная жизнь! Насколько же весомее и дороже ставка теперь...
"Зачем я согласился? Почему не проявил твердость?" - укорял он себя.
Горн был единственным человеком, которому Кей не мог отказать, потому что благодаря ему он стал космокурьером. Да и не только поэтому. Личные качества Горна - его беззаветная смелость, самоотверженность и справедливость - являли собой пример того, каким должен быть настоящий мужчина. Пример для подражания.
И всегда, когда приходилось трудно, Кей думал о Горне и задавал себе вопрос: "А как бы поступил он?" Решение находил сам, но казалось - Горн.
Однажды отказали оба маневровых двигателя. Вероятность такого происшествия считалась пренебрежимо малой. Но авария все же случилась, и он начал отклоняться от цели, а скорректировать траекторию было нечем. Его несло по эллиптической орбите, где все предопределено, все повторяется оборот за оборотом.
Предстояло обращаться вокруг Гемы непредсказуемо долго - живым, а после того, как кончится кислород, - мертвым. И подумалось: "А нужно ли, чтобы агония затянулась? Не лучше ли разгерметизировать скафандр, смерть будет мгновенной!"
Но Горн никогда бы так не поступил. Он бы боролся до конца и победил!
"Успокойся. Сосредоточься. Думай!" - приказал себе Кей.
Он мысленно воспроизвел карту окологемного пространства, орбиты и положения станций, определил свои координаты. Оказалось, что через полчаса его пронесет мимо тринадцатой.
В этом был шанс на спасение. Кей проколол шланг наддува и с риском задохнуться начал стравливать дыхательную смесь. С помощью такого импровизированного реактивного двигателя ему удалось-таки дотянуть до тринадцатой с частыми задержками дыхания.
В те мучительно долгие минуты он испытал не страх, досаду: погибнуть столь нелепо стало бы для него посмертным позором. А сейчас Кею было по-настоящему страшно. Не за свою жизнь - он оставался фаталистом - за судьбу товарищей, которых ни его разум, ни опыт, ни осторожность, высмеянная Корлисом, не смогли оградить от опасности. Мысль об Инте шевелила волосы. Вот когда он впервые испытал ужас! И еще стыд, с каким он вспоминал пренебрежительное: "Эта девчушка? Да ей же еще в куклы играть!" А она оказалась мужественным и терпеливым человеком. Что же произошло с ней?
И Кей продолжал винить себя: "Зачем я послушался Горна?"
Пожалуй, впервые за время их знакомства Горн перестал быть для него авторитетом. Нет, Кей не развенчал учителя, не лишил его уважения. Просто понял, что всегда и везде нужно жить своим умом, не подстраиваться под кумира, не подражать ему и тем более не оправдывать собственных поступков его влиянием. Человек за все должен отвечать сам, уметь сказать "нет", как бы трудно это ни было.
В глазах Корлиса Кей ничем не проявил смятения, и от его кажущейся черствости неприязнь ученого к космокурьеру только усиливалась. Он мысленно обвинял Кея в бездушии. И лишь сознавая неуместность упреков, не высказал их ему.
Полуторачасовые поиски не дали результата. Инта словно растворилась в пряном воздухе гемских джунглей.
- Довольно, - сказал космокурьер. - Все равно без толку. Так нам ее не найти.
- Вы хотите идти в Сонч без Инты? - с вызовом спросил Корлис.
Он был уже готов выплеснуть в лицо Кею все, что накопилось в душе: возмущение, презрение, горечь. Но космокурьер опередил его, сухо проговорив:
- Я не приучен бросать товарищей в беде. Да и отправляться в Сонч на ночь глядя - безумие.
- Что же вы собираетесь делать?
- Утром на свежую голову что-нибудь придумаю.
- Лишь бы она была жива! - вырвалось у Корлиса. - Если погибнет, никогда себе этого не прощу. Ведь это я пробудил у Инты желание попасть на Гему. Все мои лекции! Ах, если бы я тогда мог подумать...
- Не хороните Инту раньше времени. На рассвете продолжим поиски. Но даже если случилось самое скверное, никто в этом не виноват. Вы уж во всяком случае.
- Как можно так спокойно рассуждать! - утратив над собой контроль, закричал Корлис. - Инта - женщина! И за что она вас полюбила? Да, да, полюбила! Или не видели, не замечали? Впрочем, куда вам, вы не человек, а робот, лишенная чувств машина!
Кей окаменел.
- Молчите? Нечего сказать?
- Нет, почему же... Я скажу... Возможно, вы правы, и я на самом деле бесчувственная машина. Но вернемся к этому разговору на Базе. Что же касается Инты... Да, она женщина. Быть может, лучшая из женщин... Однако любая скидка на пол ее бы оскорбила. Кстати, я, человек, лишенный чувств, сделал все от меня зависящее, чтобы она не летела с нами. Категорически возражал против ее участия в экспедиции, как, впрочем, и вашего...
- Я знаю, - подтвердил Корлис.
- Так вот, я был не прав. Хорошо, что Горн не посчитался с моим мнением. Это я понял только сейчас. И хватит душеспасительных разговоров, будем готовиться к ночлегу.
Он отсоединил контейнер жизнеобеспечения, снял энергоскафандр. Корлис сделал то же самое. Затем они выжгли лучевыми ножами круг, молча выждали, пока почва остынет, и собрали каркас надувной палатки. И хотя не проронили ни слова, работали споро и слаженно, словно давно приспособились друг к другу. Уже через несколько минут их временный дом подставил ярко-красные упругие стены посвежевшему ветру.
Быстро смеркалось. Небо было ясное, и на нем проступили неподвижные непривычно мерцавшие звезды. Обоим пришла в голову одна и та же мысль: насколько же хрупка и противоестественна жизнь на орбите, где даже звезды несутся нескончаемым косым дождем...
И вдруг среди застывших светил возникла яркая живая точка. Она плыла по небосводу - все вперед и вперед сквозь звезды, - и, казалось, ничто не может прервать ее горделивого безостановочного движения.
- База! - крикнул Корлис, тормоша задумавшегося Кея. - Вот она, родная, смотрите же!
Каким теплом повеяло на них от этой рукотворной звездочки! Там сейчас волнуются за них, ждут очередного радиосообщения, а они не в силах сообщить, какая приключилась беда, и оттого не выходят на связь. Трусость, малодушие? Нет, желание уберечь друзей от горя, весть о котором может оказаться преждевременной, - вот что движет ими. Надежда найти Инту еще не утрачена...

При виде Базы исчезло чувство обреченности. Они снова уверовали в успех, и сама их нелегкая миссия обрела смысл, постижимый только здесь, на Геме, где все напоминает о величайшей трагедии человечества. Словно им предстояло вынести приговор: светить или не светить огоньку жизни в кромешной тьме космической ночи.
Ощущение причастности к судьбе горстки людей, которая одна только может спустя многие поколения возродить человечество и дать ему новый шанс на будущее, неожиданным образом сблизило их. И казавшаяся такой стойкой неприязнь отступила на задний план, как нечто мелкое, поверхностное, несущественное...
- Ложитесь-ка спать, - с несвойственной ему мягкостью предложил Кей. - Будем дежурить по очереди, я первый. Через четыре часа разбужу. Согласны?
- Ну что ж, попробую заснуть. Только вряд ли из этого что-нибудь получится.
- Постарайтесь.
Ночь сконцентрировала звуки, которые днем почти не привлекали внимания. Теперь же они казались зловещими. "Хеу-йа-а... хеу-йа-а..." - доносилось издали. И как будто в ответ, с другой стороны: "ули-ули-ули... ули-ули-ули..." Потом послышался продолжительный треск, точно разрывали длинную полосу пересохшей ткани.
Кей, с лучевым ножом в руках - их универсальным оружием - всматривался в темноту. Хотя они до сих пор не встретили сколько-нибудь крупного зверя, хищники на Геме, возможно, водились, и нужно было остерегаться внезапного нападения. Правда, чем больше и совершеннее организм, тем губительнее действует на него радиация. Но метаморфозы, которые могли произойти за эти сто пятьдесят лет в животном мире, нельзя было предугадать: в эволюционной кривой не исключены непредвиденные разрывы, и кто знает, появлением каких монстров они чреваты...
Во время наблюдений с Базы ни разу не удалось обнаружить признаки животной жизни. Но это вовсе не означало, что ее нет. Всю поверхность суши, за исключением горных хребтов и пустынь, занимавших сравнительно мало места и к тому же непригодных для обитания, покрывала растительность. Послойные фильтры позволяли фотографировать и сквозь ее толщу, однако экспозиция была длительной и фиксировались лишь неподвижные объекты, а все то, что движется, на снимках, да и при визуальном наблюдении с накоплением энергии световых лучей, оставалось невидимым.
В том, что животные все же сохранились, сомнений уже не было: несколько раз им попадались маленькие злобные существа - минизавры, как окрестил их Корлис. Карликовые чудовища не имели аналогов в зоологическом атласе, чудом оказавшемся на Базе: видимо, кто-то из сотрудников обсерватории, интересуясь животными, захватил его на орбиту. А Корлис оказался бы плохим планетологом, если бы не перенес в свою тренированную память содержание атласа.
Когда в зыбком свете звезд Кей увидел на краю расчищенной днем поляны бурую тушу с двумя парами свирепо сверкавших глазок, он не испугался, не испытал отвращения, а лишь мысленно оценил массу животного, оказавшуюся не такой уж большой, и разделявшее их расстояние. Лишь после этого космокурьер почувствовал нечто похожее на изумление.
Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, монстр возник бесшумно. Интуитивный импульс заставил Кея бросить взгляд в его сторону. Взгляд, который можно было бы счесть случайным, если бы "случайность" не повторялась множество раз. Кей от природы обладал чувством, предвосхищающим опасность, и полагался на его безошибочность, как полагаются на остроту зрения и слуха.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, глаза в глаза, затем чудовище исчезло так же бесшумно, как и появилось.
А Корлис все не мог заснуть. Он ворочался, не в силах снять напряжение и поневоле прислушивался к доносившимся снаружи многоголосым звукам. Исчезновение Инты все более угнетало его, усиливая и без того невыносимое притяжение Гемы добавочной физически ощутимой тяжестью.
Пожалуй, впервые с момента высадки Корлис осознал, как слабо подготовлена экспедиция, от скольких неучтенных случайностей зависит успех дела. Ему было известно, что Кей с самого начала возражал против разведывательного спуска на Гему, считал его авантюрой. И согласился на него лишь под давлением Горна.
Корлиса возмутило неприятие его проекта. Он искренне считал, что причина в ограниченности космокурьера, который не в состоянии оценить значение экспедиции для будущего людей. Возникала даже мысль: а так ли уж смел Кей, не струсил ли он? И эта мнимая трусость прославленного космопроходца возвеличивала Корлиса в его собственных глазах, раздувала эйфорию, добавляла уверенности.
Так что же, Кей прав, и экспедиция на Гему - непоправимая ошибка, поспешный непродуманный шаг? Корлис и сейчас не мог согласиться с такой оценкой своих действий. Ведь вопрос стоял так: сейчас или никогда! На подготовку экспедиции не было времени, да и ограниченность средств дала о себе знать. Он стоял на том, чтобы вопрос решили в пользу "сейчас". И тем самым взвалил на себя всю тяжесть ответственности, не собираясь, как получилось в действительности, разделить ее с Кеем.
Нет, иного выхода все равно не существовало. В развитии их микроцивилизации не могло быть устойчивого прогресса: слишком малым они располагали. И это малое продолжало таять с каждым годом. Насколько удавалось, восстанавливали, переделывали, приспосабливали, экономили на всем, проявляя чудеса предприимчивости. А положение ухудшалось и ухудшалось...
Замкнутая система - вот что представляла собой База вместе со станциями-сателлитами. В замкнутых же системах неизбежно угасание. Приговор был вынесен с самого начала, полтора века назад, но отсрочен. Пока шло развитие Базы за счет пристыковки станций, наблюдалась даже видимость прогресса. Однако затем начался неизбежный спад.
Корлис первым - по крайней мере, так ему казалось - уловил этот злосчастный перевал и понял, что если в ближайшие же годы не приобщиться к ресурсам Гемы, то будет поздно. Тогда он и стал добиваться посылки экспедиции. Сигнал бедствия пришелся в самую пору, послужив решающим аргументом.
"Как видишь, выбора не было, - успокаивал себя Корлис. - Смертельный риск лучше медленного умирания, потому что он дает нам надежду".
Четыре часа прошли без сна. Ничего нового Корлис так и не придумал, но, проанализировав уроки прошедшего дня, пришел к неутешительному для себя выводу, что на Геме от космокурьера куда больше проку, чем от ученого...
- Отдохнули? - заглянул в палатку Кой. - Тогда поменяемся. Посплю часок-другой.
Поеживаясь от предутренней свежести, Корлис выбрался наружу. Начинало светать. Звезды пригасли, небо неравномерно бледнело. С одной стороны оно было еще плотным, густого черно-фиолетового цвета, в искрах звезд, а с другой становилось все более прозрачным. Казалось, кто-то могучий приподнял край небосвода, и темнота, смывая звезды, отхлынула к противоположному концу. Миг, и под пальцами великана вспыхнула заря. Она затопила горизонт, окрасив его пурпуром. И вот уже показался краешек пылающего диска - это всходил Яр...
Корлис стоял потрясенный. Губы шептали что-то нечленораздельное, из глаз струились слезы. Новое, острое чувство собственной причастности к происходящему охватило ученого. Это для него, единственного зрителя, развертывалась величественная феерия. Для него ночь сменялась днем. Он осознал себя частицей Гемы, ее блудным сыном и ощутил сыновнюю любовь ко всему, что было вокруг. Нет, не во враждебный мир ринулись они очертя голову - вернулись в свой отчий дом.
Очнувшись, Корлис бросился звать Кея. Но тот уже спал, крепко и безмятежно.

6
Волны Беслера
После завтрака Кей долго и, казалось Корлису, бесцельно ходил вокруг палатки, затем положил рядом оба энергоскафандра и принялся расчленять их.
- Что вы делаете? - с недоумением спросил планетолог. - Теперь не восстановить!
- Все равно они больше не понадобятся.
- И поэтому вы их ломаете?
- Ломаю? О, нет! Они еще послужат.
- Не понадобятся, но послужат? Ничего не понимаю!
- Подождите немного, увидите сами.
Кей перелил в резервуар остатки энергола, затем соорудил нечто вроде легкого заплечного ранца и прикрепил к нему оба двигателя.
- Не слишком ли рискованно? - сказал Корлис, догадавшись наконец, что космокурьер мастерит простейший летательный аппарат.
- Вы непоследовательны, - скупо улыбнувшись, произнес Кей. - Когда я не хотел рисковать напрасно, обвинили меня в трусости, а когда без риска не обойтись, спрашиваете, не слишком ли это будет рискованно.
- Упрек справедлив, - смущенно признал Корлис. - Прошу извинить...
- Ничего, сочтемся. Ну-ка, помогите подогнать лямки. Так... Сойдет!
- Вы рассчитываете что-нибудь разглядеть в этих дебрях? Напрасно, я уже пробовал.
- Разумеется, с Базы?
- Откуда же еще!
- Дайте-ка инфравизор!
- Инфравизор? А зачем? Хотя... Какой же вы молодец! - пришел в восторг Корлис, а затем, заметно помрачнев, добавил: - А я-то хорош, не смог додуматься... Для ученого это в высшей степени непростительно!
- Пустяки, - неожиданно покраснел Кей. - Просто мне чаще приходилось попадать в безнадежные ситуации.
- Безнадежные?
- Ну, казавшиеся поначалу безнадежными... И знаете, к какому выводу я пришел? По-настоящему безнадежных ситуаций не бывает!
Кей вышел на середину поляны, запрокинул голову и минуту смотрел в прозрачное небо.
- Полюбуйтесь!
Над ними на перепончатых крыльях парила птица.
- Летающий ящер! - присмотревшись, изумился ученый. - Природа обратилась вспять!
- И притом измельчала, - добавил Кей.
- А ведь ничего похожего я не наблюдал с орбиты. Гема казалась вымершей.
- Вероятно, так оно и есть. Жизнь как будто зарождается заново.
- Вернее, перерождается, - поправил Корлис. - Остается надеяться, что перерождение не коснулось человека. Должен признаться, панически боюсь этого. Люди-мутанты, что может быть ужаснее?
- Вы все-таки верите в людей, сохранившихся на Геме?
- Я ученый. И руководствуюсь не верой, а знанием, - прежним напыщенным тоном заявил планетолог.
- Итак, вы знаете, что люди на Геме есть? - с насмешливым ударением на слове "знаете" перефразировал свой вопрос Кей.
- А иначе кто мог бы еще послать сигнал?
- Мало ли кто... Может, автоматы. Решили проявить инициативу, мол, чем мы хуже людей?
- Нельзя так шутить! - возмутился Корлис. - Есть вещи...
- Хорошо, не буду. Тем более, что разговорами Инту не спасти. Пора действовать!
Кей тронул клавишу запуска. Послышался характерный шум микрореактивных двигателей. Усилился, завибрировал... Аппарат с натугой оторвал космокурьера от поверхности Гемы, потянул вверх.
Поднявшись на небольшую высоту, Кей завис над поляной, опробуя управление, выполнил несколько разворотов и скольжении и, видимо, оставшись доволен, взмыл в небо. Ящер, неуклюже хлопая крыльями, заспешил прочь.
Кей летал минут двадцать, затем круто пошел вниз.
- Ну как? - кинулся к нему Корлис.
- Нормально.
- Нашли?
- Это не так скоро делается. Вот сейчас посмотрим повнимательнее видеозапись, да не один раз, тогда и выяснится, нашел или же нет.
У Корлиса от волнения дрожали руки.
- Быстрее, прошу вас! Давайте, я включу!
- Какой вы нетерпеливый... Ну, ладно, вот кассета. А я пока сниму ранец, думаете, он легкий?
На видеоэкране "инфракрасные" джунгли выглядели еще более экзотично, чем в видимом свете. Поле температур воспринималось как замысловатый витраж. Казалось, сумасшедший художник выплеснул на экран палитру причудливых красок - чистейших и ярчайших. Цвета были условные, это позволяло усилить разрешающую способность глаза, помочь ему раздельно воспринимать даже микроскопические детали изображения, а следовательно, и ничтожно малые градации температуры.
Тонкие и нежные полутона соседствовали с резким, подчеркнуто грубым колоритом. Сочетания цветов выглядели столь непривычно в какой-то лишь им присущей особенности, что напрашивалось сравнение с произведением искусства высочайшей пробы. Но автором этого "произведения" была природа Гемы, а "кистью гениального художника" послужили процессы, происходящие в поверхностном слое и в толще планеты. На них наложились вторичные по силе воздействия явления - даже отдаленные космические катаклизмы внесли свой, пусть и незначительный, вклад в феерию цветов, запечатленных на экране инфравизора. И надо всем этим господствовало лучистое тепло Яра...
- Какая красота! - восхищенно воскликнул Корлис.
В первые мгновения ценитель прекрасного заслонил в нем ученого. На Базе ему много раз доводилось наблюдать Гему в инфракрасных лучах, но насколько же более бледной, тусклой, невыразительной смотрелась она с орбиты!
- Ну, обнаружили что-нибудь? - спросил Кей.
- Нет... Пожалуй, нет.
- Обратите внимание на это пятно, - указал космокурьер, укрупнив кадр.
Корлис с чувством неловкости подумал, что эстетическое восприятие видеозаписи заставило его забыть, с какой целью она сделана. Он вспомнил об Инте, испытал сызнова страх за ее судьбу, горечь от собственного бессилия, физически ощутимую боль и уже другими глазами, глазами исследователя, впился в экран.
- Тепловое окно!
- Причем с правильными очертаниями!
- Квадрат!
- Во всяком случае, прямоугольник... Не похоже на природное образование!
- Трудно сказать наверняка, - предостерег от поспешного вывода Корлис. - Взять, к примеру, кристаллы. Одна из распространеннейших форм вещества в природе. А ведь правильная, можно сказать, идеально правильная. Какая выверенность геометрии! Чтобы сымитировать кристалл, нужны тончайшие инструменты, таких на Базе и не найдется. Что же касается природы... Она не способна на разумную деятельность, но может создать ее видимость. Притом мастерски!
- А если сигнал, ради которого мы очутились здесь, как раз и спровоцирован природой?
- Ну нет! В том, что сигнал послали люди, уверенность абсолютная. Если, конечно, можно быть в чем-то уверенным абсолютно. К тому же и повод для экспедиции не только в принятом сигнале. Причина гораздо глубже. Ведь мы в бедственном положении!
- Что верно, то верно, - нахмурился Кей. - И все же... Нет во мне убежденности, что экспедиция принесет пользу. А я привык быть убежденным в правильности своих поступков. Может, не во всем сумел разобраться, не все воспринял умом и сердцем. Не знаю... Вот этот ваш сигнал, почему его не послали, как обычно, по радио? Почему на волнах... на волнах...
- Беслера.
- Вот именно. Почему?
Корлис пожал плечами.
- С уверенностью сказать не могу.
- Вот видите, даже вы, ученый...
- Думаете, ученые - всезнайки? Ничего подобного! Мы знаем, что не знаем многого. Только в отличие от других не хотим с этим смириться.
- И все же почему они послали сигнал на этих волнах Беслера? Есть же у вас какие-то предположения?
- Полагаю, дело в свойствах беслеровых волн.
- Каких свойствах?
- Вы слышали о кривизне пространства-времени? - спросил Корлис.
- Допустим, - неопределенно проговорил космокурьер.
- Так вот, радиоволны, как и свет, распространяются в соответствии с этой кривизной, идут, если так можно выразиться, кружным путем. Волны же Беслера, двигаясь со скоростью света, пронзают пространство напрямик. Сокращение пути равносильно увеличению скорости. Таким образом, волны Беслера оказываются расторопнее радиоволн, в несколько раз опережают их.
- Что значит в несколько? В два, три?
- Поймали меня на слове, - улыбнулся ученый. - В том-то и дело, что чем больше расстояние, тем крупнее выигрыш. Если речь идет о вселенских масштабах, то выигрыш в скорости достигает миллионов раз.
- А на пути от Базы до Гемы?
- Здесь о выигрыше говорить не приходится, слишком мало расстояние.
- Но это значит, - сделал вывод Кей, - что сигнал был послан кому угодно, только не нам!
- Выходит, так, - неохотно признал Корлис.
- А что представляют собой эти сверхбыстрые волны и почему так названы?
- Их открыл астрофизик Беслер за столетие до катастрофы, отсюда и название. А природа беслеровых волн... Видите ли, вакуум, как материальная среда, обладает внутренней энергией. Если элементар вакуума переходит с какого-то энергетического уровня на симметричный антиуровень, то испускается вакуум-квант, частица беслеровского излучения. Как видите, все относительно просто.
- Все просто... - махнул рукой космокурьер. - Только не для меня!
- Скверный я педагог, - огорчился Корлис. - Но обещаю...
- Ладно. Не будем больше тратить времени!
- Вы засекли координаты теплового пятна? - спохватился Корлис.
- А как же!
- Далеко оно?
- Меньше мили по ходу просеки.
- Да ведь где-то там исчезла Инта!
- Правильно, - подтвердил Кей.
Они собрали снаряжение, осмотрели место ночлега - не забыть бы чего - и с лучевыми ножами наготове двинулись обратно.
- Наблюдаю границу пятна, - сказал Корлис, поднеся к глазам визир инфрадетектора. - И на самом деле квадрат, словно по линейке вычерченный.
- Сделайте отметки по углам квадрата, но внутрь ни шагу! Так...
Кей провел лучом по сторонам фигуры, соединив дымящейся угольной линией ее углы.
- Что это? - изумленно воскликнул Корлис. - Похоже на тоннель, ведущий под крутым углом в глубь Гемы. Протяните руку. Чувствуете теплый ветер? И какая ровная тяга! Неужели это вентиляционный колодец?
- Возможно, - произнес Кей, с ноткой сомнения. - Хотя... Вентиляционное устройство с выходом на уровне почвы? Не верится что-то!
- Ничего другого не придумаешь!
- А не связано ли это... с волнами Беслера?
- Что вы сказали? Повторите!
- Ну... с этими... беслеровыми волнами!
Корлис стукнул себя по лбу.
- Я тупица, бездарь! Не мог догадаться!
- Бросьте чудить, - прервал его сетования космокурьер.
- Поражаюсь вашей интуиции, друг мой. Вы все время опережаете меня в догадках. У вас талант исследователя. Прошу простить, что недооценил, спорил по мелочам...
- Да будет вам, - всерьез рассердился Кей. - Скажите лучше, что это такое?
- Выходное отверстие волновода. По-видимому, один из многих излучателей беслеровских волн, полюсов фазированной решетки, образующих в совокупности гигантскую антенну. Нам повезло, что мы случайно натолкнулись на него... Впрочем, слово "повезло" в данной ситуации звучит кощунственно. Бедняжка Инта!
- А почему возникло тепловое пятно? - перебил Кей.
- Почва и атмосфера поглощают часть энергии беслеровых волн. Она переходит в тепло.
- Скверно. Значит, и человеческое тело...
- Температурный градиент не столь уж велик, - успокоил скорее себя, чем Кея, Корлис. - Беда в другом...
- В чем же?
- Мне попадалось краткое упоминание о психотропном действии волн Беслера.
- Это как понимать?
- Подавление психики, нечто вроде гипноза, с той лишь разницей, что отсутствует направленное волевое воздействие, а избирательно парализуется...
- Этого еще не хватало! - вырвалось у космокурьера. - Ну да посмотрим, кто кого...
- Вы о чем?
- О направленном волевом воздействии... Так, разговариваю сам с собой.
Корлис заглянул в волновод и тотчас отпрянул.
- Голова кружится, - проговорил он растерянно.
- Дайте фонарь! Та-ак... Внизу, на площадке, Инта! - крикнул Кей.

7
"Призраки "
- Что вы чувствовали, Инта? - допытывался Корлис.
Девушка покачала головой.
- Это были сон и явь в таком поразительном переплетении, что невозможно отделить одно от другого. Сон, если можно считать сном, по достоверности происходящего в нем превосходил явь. Я как бы заново переживала отдельные эпизоды своей жизни. В мельчайших деталях, какие не помнила! И в это время не просто действовала, но и наблюдала за собой со стороны. А в промежутках между эпизодами из прошлого впадала в какой-то странный транс, пыталась шевельнуться и не могла. И мысли было невозможно удержать, они расплывались, вязли... Как врач, я пробую оценить свое состояние и не могу.
- Вы сильно ушиблись, было больно?
- Нет... Пожалуй, нет. И здесь загадка: рухнула с такой высоты, и ни единого синяка, не то что перелома. Более того, ощущаю прилив сил.
- Эйфория, радость от того, что все закончилось благополучно?
- Не похоже на эйфорию. Вы же видите, я нисколько не возбуждена. Сейчас просто чувствую себя в хорошей форме. А радость... Конечно, я рада, но все думаю, что это было со мной? Меня будто загипнотизировали, даже заворожили.
- Заворожили? Вы это серьезно?
- Я вовсе не суеверна. Но так и хочется сказать: не просто загипнотизировали, а заворожили, околдовали. Спала я или бредила? То меня забрасывало в прошлое, и там я повторяла прожитое, то возвращало в настоящее, но какое? Вы испытывали когда-нибудь полное безразличие ко всему?
- Нет...
- Тогда вам не понять. Ни тревог, ни волнении, ни ожидания.
- Да, беслеровы волны коварны, - задумчиво проговорил Корлис. - Вы чуть было не стали их жертвой.
- Беслеровы волны... Так вот кто меня околдовал! - воскликнула Инта. - Но они не сделали мне ничего плохого, напротив. Я врач и, хотя не разбираюсь в их природе, могу сказать: по-видимому, это мощное целебное средство, возможно, панацея от многих болезней. Хорошо бы поэкспериментировать...
- Только не на мне!
- Там видно будет.
- Расскажите лучше, как выбирались оттуда!
- Вижу Кея. Но еще не воспринимаю его как реальность, потому что в моих видениях он уже возникал. И я ждала, когда же Кей исчезнет снова. Но на этот раз он не исчез. Приказал ползти за ним, вверх, вверх, вверх... То ли я сама двигалась, то ли Кей меня тащил... Тянул точно из трясины, а та упорно сопротивлялась, не отдавала.
- И все-таки отдала, - сказал Корлис.
- В этом моей заслуги нет. Я тогда не владела собой. Вела себя подобно сомнамбуле, подчинялась воле Кея.
- Фантастически сильной воле! Поражаюсь ему. Он - уникум. Вы оба находились в поле Беслера, а что это такое, вам теперь известно. Его воздействие на организм сродни гипнозу. Я лишь заглянул в жерло волновода и чуть было...
- Когда мы ползли, - вспомнила Инта, - будто по вязкой глине, мне все время слышалось: "Кто кого! Кто кого..." Кей словно сражался насмерть!
- Так и было.
- Все время думаю о нем... Один в этом аду! Без малейшей надежды на помощь. Ужасно! Как он, что с ним?
- Не хочу утешать ни вас, ни себя, - проговорил ученый, - и все же сейчас ему легче. Когда Кей спасал вас, он не просто сопротивлялся полю Беслера, а помогал вам преодолевать его воздействие. Это даже не вдвое труднее, а во много раз. Попробуйте решать в уме две сложные математические задачи одновременно!
- Я и одной не решу, - слабо улыбнулась девушка.
- При его таланте, воле, упорстве он мог бы стать большим ученым. Хотя... почему "мог бы"? И станет. Убежден, что станет!
- Вы действительно так думаете?
- Я не привык кривить душой, - с оттенком обиды сказал Корлис.
- Не обижайтесь... У меня к Кею особое отношение...
- Знаю.
- Что вы можете знать? Я люблю его! Но поняла, что люблю, только там.
- Для меня это давно не секрет.
Инта прикрыла вспыхнувшее лицо ладонями.
- Неужели? А он... догадывается?
- Конечно, - кивнул Корлис. - И сам тоже... Да-да, тоже любит вас.
- Но он же никогда...
- Просто скрывает свои чувства. При всех своих волевых качествах он очень застенчив. А может, считает, что сейчас не до любви.
- Кей прав.
- Ничего подобного, - с невольным вздохом проговорил планетолог. - Любовь поддерживает вас, добавляет сил.
- А вы когда-нибудь любили? - осмелившись, спросила девушка.
Корлис посмотрел на нее с грустью.
- Любил ли я? Пожалуй, нет... Впрочем, что я... Любил, люблю и буду любить ее, Гему. А еще вас с Кеем. Хочу, чтобы вы с ним были счастливы, чтобы у вас росли дети, а у них - свои. И чтобы эта уходящая в будущее цепочка никогда не прерывалась! Но пока не будем загадывать...
Тем временем Кей сползал, лежа на животе, по тоннелю, уходящему в глубь Гемы. Он уже давно миновал площадку, где была найдена Инта, продолжал спускаться все ниже и ниже, теряя счет метрам и минутам. Влажный, теплый, пахнущий нефтью воздух царапал бронхи, вызывая мучительный кашель. Стены тоннеля слабо люминесцировали, но в этом зыбком свечении ничего нельзя было рассмотреть, лишь до боли уставали глаза.
Кей двигался на ощупь, впиваясь кончиками пальцев в шероховатую поверхность бесконечной трубы. Спуск казался подъемом, столько усилий требовало передвижение. Но не физические усилия были для Кея самыми трудными. С гораздо большим трудом он концентрировал мысли, сохраняя власть над сознанием.
Сладкозвучные голоса нашептывали:
"Остановись, отдохни, расслабься... Стоит тебе захотеть, и ты получишь все, что угодно... Увидишь Инту, твою любимую... Только закрой глаза... Все, о чем мечтаешь, исполнится... Это ведь так просто - закрыть глаза и расслабиться... Совсем просто... И приятно... приятно... приятно..."
- Кто кого! - хрипел Кей в ответ.
Сколько прошло - минут, дней, лет? Целая вечность... А он все полз, не думая ни о чем, кроме главного: не поддаться, дойти во что бы то ни стало. Раскрыть тайну Гемы. Может быть, Корлис не ошибается и в ее глубинах живут люди. Хорошо бы! Тогда они объединят усилия и цивилизация будет спасена!
"Остановись, отдохни, расслабься..."
Вперед, только вперед!
Наконец тоннель расширился, вышел на горизонталь. Кей с трудом поднялся на ноги и, касаясь рукой стены, зашагал вперед, пошатываясь, тяжелой походкой смертельно уставшего человека.
Вскоре он уперся в массивную дверь. Изнутри, сквозь щели дул теплый ветер, ощущался запах озона - дышать стало легче.
Кей попробовал нащупать дверную ручку - ее не оказалось. Попытался открыть дверь - тщетно. Навалился всем телом, забарабанил кулаками. Тишина...
А умолкнувшие было голоса с новой, силой начали напевать в уши: "Ты достиг цели... Отдохни, расслабься, и дверь откроется, распахнется сама... сама... сама..."
Тогда Кей вынул лучевой нож.
С грохотом упал вырезанный кусок двери. Пригнувшись, космокурьер пролез через образовавшийся лаз, сделал несколько шагов и, когда рассеялось облако пыли, замер в изумлении...
То, что он увидел, трудно было назвать помещением. Казалось, перед ним город - с домами, улицами, толпами людей. Но ни единого звука не раздавалось в этом странном городе.
- Эй, люди! Я пришел к вам! Пришел! - прохрипел Кей, но никто не обратил на него внимания, не откликнулся. - Есть здесь кто-нибудь живой? Да остановитесь же!
Он двинулся напролом, врезался в толпу, однако встречные не сторонились, не уступали дорогу. Кей не сразу сообразил, что идет сквозь людей и что не люди это, а бесплотные призраки. И он впервые в жизни испытал панический ужас.
"Вот видишь, ты напрасно сюда стремился... Напрасно... Все напрасно..."
Люди, дома, улицы поплыли перед глазами, безразличие овладело Кеем. Он провалился в вязкое, липкое, всепоглощающее беспамятство...

8
Информационное человечество
- Мы заэкранировали вас от поля Беслера. Как чувствуете себя?
- Нормально, - с натугой проговорил Кей.
Они сидели друг против друга, и космокурьер не мог отделаться от мысли о нереальности происходящего. В каком иллюзорном мире он оказался, какие силы управляют его психикой? Ясно одно: человека, разговаривающего с ним, в действительности не существует, это бестелесный призрак, привидение, мираж.
- Нет, я не призрак, - произнес (или проиндуцировал) собеседник, словно угадав мысль Кея. - Бесплотен, это правда. Но и шаровая молния бесплотна, тем не менее в ее материальности вы не усомнитесь. Плазма, сгусток полей, одна из форм движения электрической энергии. Замените электромагнитное поле полем Беслера и вы получите представление о нашей природе.
- Разве к вам применимо слово "природа"?
- Вот здесь вы, пожалуй, правы. Для точности, я умер около века назад и до сих пор с содроганием вспоминаю свою агонию. Но физическая смерть не оборвала мое существование. То же могу сказать о каждом из нас.
- Мистика, бред! - воскликнул Кей. - Смерть есть смерть, и никто не убедит меня в обратном. Все, что я слышу, результат сбоя в моей психике. Я сошел с ума, это совершенно очевидно. Но все равно - слышите, все равно! - не поддамся своему сумасшествию!
- Вы мужественный человек, - с уважением сказал "призрак", - иначе не оказались бы здесь. Соберитесь с духом, проанализируйте то, о чем я вам говорю, и сделайте трезвые выводы.
- Я их уже сделал! Если передо мной человек как человек, а я могу пройти сквозь него, значит; он не существует в действительности, а всего лишь плод галлюцинации!
- Между тем это голографическое изображение, пространственно отделенное от сгустка энергии. Мы могли бы обойтись без видимого облика. Наша видимость - дань ностальгии по прошлому. По тому невозвратимому времени, когда мы были просто людьми, а не мыслящими сгустками полей.
- Так я не сошел с ума? - недоверчиво спросил Кей.
- Нормального человека еще можно убедить в том, что он сумасшедший, но сумасшедшего - никогда. Слушайте дальше и ничему не поражайтесь. Когда произошла катастрофа, нам удалось укрыться в глубинных убежищах, которые были сооружены по настоянию ученых.
- Здесь одно из них?
- Да. Так вот, ученые заблаговременно сосредоточили в убежищах запасы продовольствия, всевозможные автоматические системы, вычислительные комплексы, банки информации, дубликаты всего, что только представляло ценность в науке, искусстве, литературе...
- Это цело поныне?
- Цело. Единственное, в чем просчитались ученые, - жизнеобеспечение. Уже через год мы убедились, что лишены полноценного потомства: рождались сплошь уроды и слабоумные.
- И что стало с ними?
На лице у "призрака" отразилось волнение.
- Их пришлось...
- Этого нельзя было делать! - с жестокой прямотой заметил Кей.
- Мы поняли слишком поздно, когда дети вообще перестали рождаться. Остатки нашей цивилизации оказались обречены на гибель. Мы во второй раз расплачивались за свои ошибки.
- Не ошибки, а преступления!
"Призрак" нахмурился.
- Легче всего судить своих предков...
- Как сказать... Ну ладно, а что было потом?
- Ученые научились воплощать личности умиравших людей в информационных двойниках. Так возникло то, что мы называем информационным человечеством. И пусть каждый из нас лишь беслеровский эквивалент человека, но от этого он не менее материален, чем человек во плоти.
- Теперь я вижу, что и впрямь не сошел с ума, - кивнул Кей. - Хотя то, о чем вы толкуете, все же отдает сумасшествием.
- Напрасно иронизируете, - обиделся "призрак". - Непривычное, рождаясь из недр привычного, всегда кажется чем-то безумным. Потом к нему привыкают и оно становится привычным. В том, о чем я рассказал, нет ни малейшей мистики. Не нарушены законы природы, все сугубо материально.
- Пожалуй... Но остается открытым вопрос: можно ли считать вас людьми? Не роботы ли вы, имитирующие людей, но по сути своей являющиеся машинами?
- Резонный вопрос, - с горечью проговорил "призрак". - Ведь то, что противоречит привычным формам жизни, называют не существом, а машиной. Мы и сами первое время казались друг другу машинами. И до сих пор предпочитаем говорить о себе не "человек", а "личность". Но то, что каждый из нас сохранил свою личность, - главное. И если вы не признаете меня человеком, то отказать в том, что я двойник человека, не можете.
- Допустим.
- Повторяю: мы не роботы и тем более не призраки. Мы существуем - строим новые машины, добываем знания, пишем книги, создаем картины и симфонии. И вот что еще. Мы бессмертны!
- Бессмертны? Ну, это уж слишком! Я был бы плохим материалистом...
- Не принимайте слово "бессмертие" буквально. Речь идет не о философской категории. Как и обычные люди, мы потребляем энергию, только пищу и воздух заменяет нам поле Беслера. Мы привязаны к нему, не можем существовать вне его. Вместе с тем наше существование не ограничено определенным возрастом. Более того, мы не старимся, а значит, не нуждаемся в смене поколений. Так что в практическом плане можно говорить о бессмертии.
- Не нуждаетесь в смене поколений? - скептически повторил Кей. - И думаете, это хорошо? Сколько вам лет?
- Какая разница! Я эквивалент пятидесятилетнего человека, им и останусь, сколько бы ни прошло времени.
- А вам не надоест жить?
- Да, мы постепенно утрачиваем вкус к жизни, это для нас самое страшное, - устало проговорил "призрак". - Мы лишены плотских радостей. В нас не кипят страсти. Не знаю, лучше или хуже мы от этого стали. Примите нас такими, какие мы есть...
- И что от моего восприятия изменится? - усмехнулся Кей. - Разве оно для вас что-нибудь значит? Не станете же вы утверждать, что сигнал бедствия был адресован нам? Ведь он был послан на беслеровых волнах, в далекие галактики. Осчастливить нас бессмертием вы могли и по радио! А вы даже не попытались связаться с нами...
- Да, это больной вопрос... Поначалу мы не оценили всерьез горстку людей, улетевших в космос. Да было и не до них, мы изо всех сил боролись за выживание. Не вышло... Потом, уже в новом воплощении, мы обнаружили, что произошло невозможное: вы сумели выжить. Не скрою, это вызвало у нас недоброе чувство.
- Вы завидовали нам?
- Да, потому что выжили вы, а не мы. Наблюдая за вами, думали: скоро они вымрут. И мстительное удовлетворение охватывало нас. Но, несмотря ни на что, вы не вымерли. Тогда мы почувствовали нечто вроде гордости за людей... Даже собирались установить с вами связь!
- Долго же собирались, да так и не собрались!
- А что мы могли предложить вам? Пригласить на Гему? Но где гарантия, что она пригодна для жизни, что вас не постигнет наша судьба?
- И поэтому предпочли быть пассивными наблюдателями?
- Нет! - воскликнул "призрак". - Посылая сигнал на беслеровых волнах, мы думали прежде всего о вас.
- Странная логика!
- Ничего странного. Мы уже не нуждаемся в помощи. Но за долгие годы усвоили важную истину. Все, живущие во Вселенной - и вы, и далекие инопланетяне, - братья. И мы не хотим, чтобы случившееся у нас повторилось где-то. И еще не хотим, чтобы угас огонек живого разума, который сохранили вы. Говоря по правде, ваше появление - для нас неожиданность. Ни мы, ни вы еще не готовы объединиться. Но знайте: мы рады поделиться с вами нашими знаниями и бессмертием.
- За знания спасибо, - поблагодарил Кей. - А в бессмертии не нуждаемся...

... Они стояли, чувствуя плечо друг друга, все трое, и смотрели в звездное небо. Туда, где среди неподвижных светил неутомимо обращаются вокруг Гемы ее рукотворные спутники - крошечные светлячки, единственные носители по-настоящему живого разума в этом погубившем себя мире. Пусть и не видно их сейчас, все равно они есть. И если терпеливо ждать, то обязательно появятся - один, другой, третий...
А Гема мертва. Пока мертва. И не люди, а их информативные эквиваленты, именующие себя "личностями", выплескивают в необозримые просторы Вселенной мольбу о помощи. Услышат ли ее? Откликнутся ли на зов?
Орбитянам же предстоит жить. И недолго им оставаться орбитянами! Наступит день, и они вернутся на Гему, оплодотворят ее биением своих сердец, начнут творить будущее - сами ли, вместе ли с "призраками"?
Цель экспедиции достигнута. До свидания, Гема, уже не чужая, не враждебная!
- Корабль снижается, - сказал Кей, прислушавшись.
- Приводной маяк действует, - откликнулся Корлис.
- Все идет, как надо.
- Жизнь прекрасна, не правда ли, родные? - улыбнулась им Инта.

9
Челночный рейс
- Вот уж и подумать не мог, что снова когда-нибудь выйду в космос, - пряча за шутливым тоном волнение, пророкотал Горн. - И не пассажиром, а пилотом! Что скажешь, дружище?
- А вы его и не покидали, командир, - возразил Кей, сидевший в штурманском кресле. - Как говорит Корлис, космос это наша среда обитания.
- Нахватался мудреных словечек! Небось, тоже в ученые мстишь?
- Там видно будет.
Они совершали очередной челночный рейс на Гему.
- Как в родной дом возвращаюсь, - признался бывший главный диспетчер. - Аж горло перехватывает. И ничего не могу с собой поделать!
- Еще бы! Для вас Гема оказалась спасительницей.
- Это правда. На ноги стал, точно и не отнимались они. Спасибо вам с Интой сердечное!
- А при чем тут я? - искренне удивился Кей.
- Не притворяйся, дружище! Гордыни в тебе с избытком!
- Ничего подобного! Но благодарить меня не за что. Чистая случайность, что, побывав в поле Беслера, мы почувствовали необычайную бодрость, прилив сил...
- Перестань! - загрохотал Горн возмущенно. - Прилив сил... А не ты ли связал его с беслеровыми волнами?
- Ну, до этого додумался бы и ребенок!
- Не всякий взрослый додумался бы!
- Но ведь лечение вам назначила Инта!
- Разве что так... Инта молодчина. Помнишь, как я ее тебе расхваливал? А ты: "Ей же еще в куклы играть!" Небось, стыдно теперь?
- Стыдно, - признался Кей.
- Если бы не я, остался бы холостяком. Такая жена! Ну, что она в тебе нашла? Просто повезло тебе. Был бы я чуточку помоложе, сам бы...
- Вот уж вы от скромности не умрете!
- Ну и не умру, - хмыкнул Горн. - Ишь, чего захотел! Возьму и проживу еще три века. Инта говорит, что облучение волнами Беслера на фоне остаточной радиации - настоящий эликсир жизни. Понял? Может, мы вообще бессмертными станем!
- Насмотрелся я на бессмертных, - поежился Кей. - С тоски умрешь от такого бессмертия!
- А что, "призраки" хорошие ребята. Но я не о них. Я о том, чтобы жить, пока не надоест, наслаждаться жизнью. Чувствовать ток крови, напряжение мускулов, голод и жажду. А наголодавшись, есть с наслаждением, утолять голод. Слово-то какое: у-то-лять! Здорово, дружище?
- Вы словно заново родились.
- Так и есть. Силища во мне колоссальная. Бродит, выхода ищет. Вот пристыкуем последние станции, переберусь на Гему окончательно. Теперь радиация не страшна.
- Любопытно все-таки: радиация и беслеровы волны... Два минуса, а вместе дают плюс.
- Нейтрализуют друг друга.
- И не просто нейтрализуют. Корлис говорит...
- Ишь ты, Корлис! Авторитет?
- Бесспорный.
- А помнишь, как ты о нем...
- Помню. Глупый был. Но с тех пор поумнел.
- Это точно.
- А что вы на Геме собираетесь делать, - перевел разговор Кей, - "призраков" теснить?
- На что мне их преисподняя? - пророкотал Горн. - На поверхности места ой-ой-ой сколько! Осваивать да осваивать. Буду готовить новую Базу.
- В одиночку?
- Я бы уже сейчас начал переселение на Гему. Сначала добровольцев, потом... Только наш Совет не соглашается, там ведь Лоор заправляет. Говорят, нужно убедиться в том, что радиация, действительно, не опасна.
- Может, и в самом деле нужно убедиться?
- А что убеждаться? Сколько времени мы провели на Геме, и ничего, а? Спасибо беслеровым волнам!
- Месяцы еще не годы...
- Малыш у тебя растет? - перебил Торн.
- Ну, растет.
- Притом нормальный, здоровенький. Никаких генетических сдвигов. Карапуз что надо...
Взгляд Кея потеплел.
- Это верно. Мальчишка славный, Инта в нем души не чает.
- А ты?
- Плохой из меня отец. Дома почти не бываю. А появлюсь и сам себе не верю: неужели ото мой сын? На руки его взять боюсь: вдруг раздавлю...
- Ты и чего-то боишься? - хохотал Горн.
- Угу. Инта надо мной смеется. Мол, какой же ты космокурьер? Разве космокурьеры бывают трусливыми? Я нахмурюсь, сделаю вид, что рассердился, а она мне: "Не гневайся, муженек, пошутила я. Ты у меня самый смелый, самый мужественный..." Вот я и растаю, схвачу ее в охапку и...
- Перестань, дружище! Не то от зависти помру.
- А как же бессмертие?
- Нет, серьезно, - вздохнув, сказал Горн. - У меня к тебе страшно завистливое чувство. И радуюсь за тебя, и завидую. Внутри червячок шевелится: дескать, и ты бы мог, старый бродяга!
- Конечно, могли бы, - сочувственно подтвердил Кей.
- Не до того было. Сколько себя помню, мотаюсь в космосе, и хорошо бы в дальнем, а то от Базы к станциям, от станций к Базе. Как маятник: туда-сюда, туда-сюда. А часишки-то и впрямь тик-тик...
- Одной мы природы! Я о женщинах и не думал, а если и думал, то...
- С неприязнью?
- Скорее, с раздражением: путаются, мол, под ногами... Ну и зол я был на вас за Инту! Поначалу она, знаете, где у меня сидела? Смешно вспомнить! А потом смотрю: вот это парень! Так и поймал себя на слове "парень"! Все не мог представить, что женщина окажется хорошим товарищем. Словом, вы правду сказали: повезло мне!
- Да уж, дружище! Ты всегда был везунчиком, - проворчал Горн. - А помнишь, как при подлете к двадцать девятой у тебя...
Он не успел договорить. Корабль вздрогнул, и тотчас на сигнальной матрице вспыхнуло созвездие тревожных огней. Погас свет, и багряный отблеск лег на лица космолетчиков.
- Этого еще не хватало! - крикнул Кей. - Отказ сразу шести систем!
Его руки замелькали над рычажками и сенсорами пульта, но все было напрасно: корабль падал на Гему.

10
Космополис
Корлису пришлось надолго проститься с научной деятельностью. Его место за телескопом занял молодой ученый Тис. Абрис - Рон - Корлис - Тис - эстафета тех, кто на протяжении столетия обновлял мозаику панорам Гемы.
"Насколько же Тису легче, чем было мне, - думал Корлис. - Его не охватывает чувство обреченности от вида истерзанной планеты. Ведь теперь известно, что за внешними признаками запустения скрываются и разум, и столь необходимые орбитянам ресурсы, не говоря уже о самом ценном - знаниях..."
Корлис, сколько мог, отказывался от поста главного диспетчера Базы, но Горн и Кей убедили его, да и всех остальных, что опыт, приобретенный им на Геме, даст ему обоснованное право занять этот, в высшей степени ответственный пост. Главный диспетчер был, в сущности, координатором всех взаимосвязей Базы со станциями. Сейчас, когда запасы энергола пополнились благодаря регулярным челночным рейсам на Гему, стало не только возможным, но и жизненно необходимым продолжить процесс состыковки: на орбитах оставалось немало станций. Роль диспетчера в этих условиях еще более возросла.
В душе Корлис считал себя никудышным администратором и вовсе не гордился своим поведением на Геме. Более того, готов был признать собственный провал: ведь как научный руководитель он не сумел проявить себя, успех экспедиции и все сделанные ими открытия - заслуга Кея.
Но все же Корлис не мог не признать, что в вопросе о кандидатуре главного диспетчера альтернативы не было. Космокурьеров заменить некем. А вот ученый сейчас не так уж и нужен... Да и объективность подсказывала, что в экспедиции он приобрел новые, не присущие ему ранее, качества.
- Сейчас я бы пошел с вами в любое пекло, - сказал ему Кей сразу же по возвращении на Базу. - Только боюсь, что летать вместе нам уже не придется.
- Почему? - изумился Корлис.
- Вы не космолетчик и не сможете подменить меня в управлении кораблем. А в остальном... Пока еще нас слишком мало, чтобы браться вдвоем за то, что может сделать один. Не расстраивайтесь, вам предстоят большие дела. Поистине большие!
В словах Кея не было подвоха. Они прозвучали как признание равенства, и пусть сам планетолог сознавал, что это далеко не так, он на миг преисполнился гордости, но потом ему стало грустно. Подумалось, что дни, проведенные с Интой и Кеем на негостеприимной Геме, при всем их драматизме, возможно, останутся лучшими в жизни.
Посылая за ними единственный и оттого бесценный корабль, Горн не подозревал, что это будет первый челночный рейс. Они загрузили трюм и отсеки резервуарами с энерголом, образцами роботехники, манипуляторами, всевозможной аппаратурой. Глаза разбегались - не могли решить, что же взять в первую очередь. Не обошлось без споров, в которых, как всегда, последнее слово оставалось за Кеем. Правда, выбор научных приборов тот предоставил Корлису, но количество установил сам.
Корлис и не подумал обидеться, хотя это был редкий случай, когда его компетенция представлялась более предпочтительной. Но разве мог он подчеркивать свою ученость после всего совершенного Кеем?
Им помогали "призраки". Они охотно отдавали все, что могло пригодиться орбитянам, и даже подсказывали, на чем остановить выбор. Как выяснилось, их "призрачность" была весьма относительной: сгустки полей, управляемые электроникой, в свою очередь, управляли ею, а через нее манипуляторами и другими исполнительными органами, осуществляя тем самым вещественный контакт с окружающим.
У Корлиса ни разу не возникало той, граничащей с отвращением, неприязни к "призракам"; которую не мог или не желал преодолеть Кей. Видимо, цельная натура космокурьера не признавала ничего противоестественного. Ученый же, чья деятельность направлялась на преобразование природной среды, не видел принципиальной разницы между созданиями природы и человека.
Более того, возможность передать свое "я" информационному двойнику выглядела для него заманчивой. И если Кею такого рода "бессмертие" открывалось кощунственно-пародийной стороной, поскольку жизнь казалась ему немыслимой без обладания собственным телом - изумительным по своему совершенству творением природы, то Корлис больше думал об интеллекте - субстанции мозга, чье богатство исчезает вместе с бренной материей, хотя заслуживает вечности.
"Призраки", с их утонченной, хотя и несколько абстрактной, проницательностью, безусловно, заметили разницу в отношении к ним со стороны Кея и Корлиса, но ничем не проявили этого. С обоими они держались несколько отчужденно и в то же время доброжелательно. Холодность сочеталась с предупредительностью.
Уже потом, на Базе, Корлис пришел к выводу, что "призраки", утратив непосредственность восприятия, живость ощущении и возможность испытывать удовольствия, без которых не мыслит себя человек, приобрели взамен феноменальную способность анализировать. Так, слепой частично компенсирует потерю зрения обострившимся слухом. "Призраки" были превосходными психологами и не хотели показаться навязчивыми!
Сейчас Корлис испытывал к ним симпатию и уважение. Желает того Кей или нет, но они существуют, и абстрагироваться от факта их существования, а тем более отбросить в небытие, как только отпадет надобность, было бы недостойно человека! Две формы человеческого разума должны сосуществовать, дополняя друг друга. И если человечество возродится (а Корлис был уверен, что так и будет), то общество объединит в себе людей и "призраков".
Кто-то из древних сказал: "Человек только тогда человек, когда одухотворен идеей". "Призраки" одухотворены стремлением сохранить знания для живущих. И пусть у них нет стимула развития, они вопреки этому пришли к пониманию вселенского единства людей.
"А мы до сих пор не преодолели замкнутости, для нас Гема - единственный из миров, наш сегодняшний горизонт. Но когда мы его достигнем, перед нами откроются новые горизонты, и мы пойдем дальше, вооруженные горьким опытом предков и ретроспективной мудростью "призраков", - подвел итог своим пространным рассуждениям Корлис.
После их возвращения из экспедиции на Базу минуло почти три года. Так много и, с другой стороны, как ничтожно мало сделано за это время! Около тридцати челночных рейсов. Доставка энергола на станции. Пристыковка еще шести из них к Базе.
Первоочередной задачей стало строительство Космополиса - города на орбите. А в перспективе - создание исследовательской станции на Геме. "Станция, - думал Корлис, - со временем перерастет в колонию, которая начнет пополняться переселенцами с орбиты. Только когда это еще будет... Нужно убедить орбитян в необходимости вернуться на Гему. Заручиться поддержкой большинства. Но удастся ли?"
И вообще, сколько проблем еще предстоит решить! Надо избежать ошибок, допущенных предками, их разобщенности, метаний, стихийных поисков. Будущее общество с самого начала должно строиться на справедливых принципах. Зародыш такого общества уже существует на Базе, однако это лишь уменьшенная до карликовых масштабов модель. Но кому, как не Корлису, известно: даже идеально функционирующая модель не может гарантировать успеха, если от нее перейти к реальной, зачастую жестоко разочаровывающей действительности...
Подобно древним городам Гемы, которые разрастались как бы сами собой, не согласуясь с какими-либо проектами и всячески сопротивляясь любой попытке упорядочения, База укрупнялась за счет хаотической пристыковки все новых и новых станций. Иными словами, она представляла собой почти случайное нагромождение орбитальных модулей.
Крупнейшая станция Ассоциации государств, когда-то служившая орбитальной астрофизической обсерваторией, явилась чем-то вроде центра кристаллизации. К этому зародышу постепенно присоединялись дополнительные ячейки. "Кристалл" рос, но до чего же он был уродлив!
Давней, казавшейся неосуществимой мечтой орбитян было создание Космополиса. И вот теперь, благодаря поставкам с Гемы, мечта начала осуществляться. Но как поступить с нелепым сооружением, воздвигнутым на орбите трудами нескольких поколений космических беженцев?
Даже сейчас, когда орбитяне располагали возросшими ресурсами, демонтаж Базы был им не по силам. Оставалось упорядочить дальнейшее строительство.
Впервые введенный пост главного архитектора Космополиса занял Лоор - болезненно бледный человек среднего возраста, самолюбивый и упрямый, но зарекомендовавший себя не только как талантливый строитель, но и как непревзойденный оратор. Он пользовался поддержкой большинства орбитян и, в особенности, молодежи.
Корлис несколько раз встречался с ним на диспутах. Лоор спорил напористо, не считаясь ни с чьим самолюбием. "Особа не слишком приятная", - думал о нем Корлис. Его шокировала надменность архитектора, который на всех смотрел свысока. Тщедушный облик Лоора сочетался с яростной, наступательной эмоциональностью. Она подкупала многих. В Лооре видели сильную личность, связывали с ним надежды на будущее.
Лоор принялся за дело со свойственной ему энергией, и первые результаты не заставили себя ждать. Уже через месяц главный архитектор представил на всеобщее обсуждение проект внутренней перестройки прежней Базы. Конечно, ничего кардинального предложить он не мог, но многое усовершенствовал: предусмотрел эффективные развязки транспортных и пешеходных коммуникаций, изменил структуру шлюзов и промежуточных отсеков, сведя к минимуму необходимость облачаться в скафандры при переходе из секции в секцию.
Дальнейшее строительство Космополиса Лоор подчинил единому и достаточно оригинальному архитектурному замыслу. Прежняя База оставалась как бы старым городом, а рядом началось сооружение города новой формации - благоустроенного, удобного для жизни.
Космокурьеры разносили по станциям, еще находившимся на своих орбитах, планы предварительной перестройки. Она была обязательным условием последующего включения станции в Космополис.
Архитектура станций существенно различалась. Лоор днями и ночами придумывал всевозможные сочетания космических модулей. Казалось, он и не спал вовсе.
Остановившись на трех вариантах компоновки, Лоор, прежде чем сделать окончательный выбор, собственноручно изготовил модели станций, перенес их в открытый космос и принялся монтировать по соседству с Базой макет Космополиса.
Тем временем челночные рейсы продолжались. Кей не справился бы с возросшей нагрузкой, если бы не исцелившийся Горн. Вместе они обеспечивали бесперебойное снабжение Базы всем необходимым, в том числе и строительными конструкциями из стандартных сочленяемых узлов.
Единственный корабль был рассчитан на длительное многоразовое использование. Полет с Базы на Гему осуществлялся автономно, в пилотируемом режиме, возвращением управляла База по принципу "наведения на себя", блестяще освоенному Корлисом.
Обшивка корабля, изготовленная из термопарного сплава, в плотных слоях атмосферы интенсивно охлаждалась током. Но раз от разу ветшала, становилась тоньше, теряла прочность, и это не могло не вызывать беспокойства.
- Ресурсы корабля не беспредельны. Нужно срочно строить новые космолеты, - потребовал Корлис на очередном заседании Совета старейшин, в который входили патриархи Базы и наиболее опытные специалисты.
Возглавлял Совет столетний Сюйва, в прошлом талантливый орбитальный инженер, ответственный за комплекс систем жизнеобеспечения. Он давно уже отошел от практических работ, но все еще пользовался авторитетом и влиянием.
Белоголовый, обросший, неопрятный, с тонким детским голоском, Сюйва оставался живым напоминанием о пионерских временах, когда из-за обилия текущих дел и неотложных задач не успевали задумываться о будущем. Горизонты будущего измерялись днями, самое большее - месяцами, а уж годы казались величиной астрономической, загоризонтной.
При всех своих неудобствах База позволила людям выжить. И в этом была заслуга Сюйвы. О ней не забыли до сих пор.
- Вы что... собираетесь строить космический флот? - пропищал Сюйва, пожевав губами. - Но есть ли в этом необходимость?
- Я уже сказал: новые космолеты позволят...
- Никаких космолетов! - с присущей ему экспрессией перебил Лоор. - Это отвлекло бы от строительства Космополиса. Надо сконцентрировать все силы на главном!
- Космополис... - оживился Сюйва. - Хорошее название придумали... Вот, помню, когда мы закладывали Базу... или нет, она была заложена еще раньше, до того, как я родился. Да-да, молодые люди, и я был ребенком. Моя мамочка...
- О чем вы? - в свою очередь вмешался Корлис, потеряв терпение. - Решается жизненно важный вопрос!
- Не считаю его жизненно важным! - отрезал Лоор.
- Незачем заниматься перестраховкой. Корабль есть? Есть! До сих пор с ним ничего не случилось? Ни-че-го! И не случится, я уверен. Еще полетает, говорю вам. Короче, я категорически против строительства новых космолетов.
- Веские аргументы, - проскрипел Сюйва.
- Космолет на пределе, уж я-то знаю, - поддержал Корлиса приглашенный на заседание Кей. - С каждым очередным полетом риск возрастает.
- И сколько еще ему возрастать, месяц, год? - язвительно поинтересовался Лоор. - А может, десяток лет?
- Не думаю, - хладнокровно сказал Кей. - В лучшем случае два-три полета и...
- Не узнаю нашего славного космокурьера! - криво усмехнулся архитектор.
- Но вправе ли мы рисковать жизнями космолетчиков? - спросила Мона, выходившая и воспитавшая едва ли не половину молодого поколения орбитян.
- Все наше существование - сплошной риск, - покровительственно кивнул Лоор. - Но живем же, не стонем. Так что риск челночных рейсов считаю оправданным. Есть и еще один немаловажный фактор. Кей не раз говорил, что безвыходных положений не бывает. Ведь говорил, а? - повернулся он к космолетчику.
- Ну говорил...
- Вот видите! Что касается меня, то я верю в удачливость Кея и Горна, для них, действительно, не существует безнадежных ситуаций.
- Но второй космолет позволит значительно увеличить объем перевозок, - продолжал сопротивляться Корлис; он уже не заикался о строительстве нескольких космолетов. - Соответственно возрастут темпы сооружения Космополиса.
- А мы едва успеваем осваивать то, что есть. Складские отсеки загружены полностью. Вот построим новые боксы, тогда и видно будет!
- Полагаю, вопрос ясен, - подвел итог дискуссии Сюйва. - Острой необходимости в строительстве космолета пока нет. Пожелаем удачи нашим отважным космолетчикам!
Но Корлис знал цену удаче, понимал, что на нее нельзя полагаться до бесконечности. И не мог простить себе, что не разделяет растущей опасности с Кеем и Горном, не мог смотреть в глаза Инте, хотя та, живя в постоянной тревоге, ни словом, ни малейшим намеком не упрекнула его. Ему же казалось, что она преисполнена презрения.
"И поделом! - казнил себя он. - Отсиживаюсь, как последний трус. Дезертир, вот кто я такой!"
Со времени, когда он, вчерашний кабинетный ученый, решился очертя голову лететь на Гему, его психика претерпела поразительные изменения. Планетолог переродился в космопроходца. Изменилось мышление, стало иным представление о долге, трансформировалась система моральных ценностей. И все это дала ему школа Гемы, в которой учителем был Кей. Но какой ученик не мечтает превзойти своего учителя!
Теперь Корлис не хотел и вспоминать о годах, когда день за днем выполнял кропотливую, монотонную работу - разглядывал и фотографировал планету предков. Даже гораздо более активная и напряженная деятельность главного диспетчера уже не могла удовлетворить его, а тем более увлечь.

... Как всегда, Корлис простился с друзьями на причальной платформе.
- Будьте осторожны, берегитесь перегрузок!
- Брось, дружище, кому ты это говоришь?! - рявкнул Горн.
- Он теперь большой начальник, его слушаться надо, - пошутил Кей.
- И это называется друзья? - притворно обиделся Корлис.
Он еще долго следил за тем, как отчаливает корабль. Платформа располагалась вдоль оси вращения Базы и, сохраняя постоянную ориентацию в пространстве, соединялась с ней подвижным креплением. Поэтому здесь в отличие от внутренних помещений господствовала невесомость. Звезды, едва заметно смещаясь, не мерцали тепло и призывно, как на Геме, а отстранено леденели светящейся россыпью на черном небе.
Но Корлис не обращал внимания на эту величественную и мрачную картину, в иное время настраивающую на философские размышления о бренности и о вечности. Его взгляд был прикован к кораблю...
Вот беззвучно раскрылись стыковочные замки, космолет, движимый воздушно-реактивной тягой, отплыл на безопасное расстояние, сориентировался, из дюз вырвались ослепительные струи. Все дальше и дальше пульсирующий огонек...
Возвратившись в центр связи, который правильнее следовало бы назвать аппаратной, поскольку помещался он в тесном и не слишком удобном для работы отсеке, Корлис снял скафандр и подсел к экрану слежения. Светящаяся точка, изображавшая проекцию корабля на поверхность Гемы, зигзагообразно ползла над материками и океанами.
На другом экране высвечивалось движение корабля в вертикальной плоскости: волнистая кривая ниспадала к условной горизонтали - уровню моря на Геме.
Корлис порывался вызвать друзей на связь, но не хотел лишний раз отрывать их от дела.
"Все идет нормально", - успокаивал себя он.
Нормально... Слово из лексикона Кея. У него всегда все нормально. "Как дела, Кей?" - "Нормально". - "Устал?" - "Нормально". - "Боковой ветер, не перевернешься?" - "Нормально!"
Так стоит ли задавать вопросы?
А перед глазами, точно вот она рядом, изъеденная бурыми проплешинами, разукрашенная цветами побежалости обшивка космолета. Сколько она еще выдержит? Ох уж этот златоуст Лоор, надо дать ему бой, пока не поздно!
"А вдруг уже поздно?" - сжалось сердце в недобром предчувствии.
Кровь стучала в висках, словно при перегрузке. Взгляд метался между экранами. Корлис не верил в предчувствия, но то было прежде. Сейчас он твердил заклинание: "Только бы ничего не случилось, только бы пронесло! Последний раз, и все..."
И в это мгновение на табло вспыхнула надпись: "Цель потеряна". Одновременно исчезла точка на экране слежения. Оборвалась волнистая линия на втором экране.
Корлис вскочил, бесцельно заметался по отсеку. Затем бросился к пульту, включил передатчик.
- Горн, Кей, что с вами? Отвечайте!
Молчание... Одно из двух: или одновременно вышли из строя средства траекторного контроля и радиосвязи, что маловероятно, или произошла катастрофа, и корабля больше не существует...

11
В плену у Гемы
Как всегда в минуты крайней опасности, мозг Кея работал четко и отрешенно, словно в черепной коробке была заключена вычислительная машина баснословного быстродействия. Однако машине наверняка не хватило бы времени прийти к окончательному выводу, потому что математическая логика движет ею шажок за шажком от одного микрозаключения к другому. Мозг же Кея, опираясь на подсознание, мобилизуя интуитивное мышление, достигал результата на крыльях наития, единым скачком, без промежуточных выкладок. И эта несвойственная машине алогичность, скорее даже парадоксальность умственной работы, позволяла преодолеть инерционность нервных клеток.
Спустя несколько мгновений космокурьер уже понял, что произошло. Микрометеорит, ничтожная крупинка межзвездного вещества, несущаяся с колоссальной скоростью, пробил ослабленную обшивку корабля и последовательно вывел из строя шесть систем, начиная с маневровых двигателей и кончая контуром термопарного охлаждения.
Вероятность такого "снайперского выстрела" была пренебрежимо мала, как невелика и вероятность столкновения с микрометеоритом, который, разминись он с кораблем, через несколько микросекунд сгорел бы в атмосфере Гемы. Будь обшивка космолета достаточно прочной, она поглотила бы значительную часть энергии "космического снаряда", и повреждения наверняка оказались бы не столь катастрофическими. Но все эти "если" теперь уже не имели ни малейшего значения.
Кей видел, что спасти корабль невозможно.
- Командир, нужно катапультироваться!
- Ты что, дружище, - прохрипел Горн, пытавшийся запустить маневровые двигатели. - Это же наш единственный космолет! А без него...
- Еще минута, и будет поздно!
- Тогда катапультируйся, живо!
- Без вас не стану.
- Немедленно катапультируйся, это приказ!
- Только вместе с вами! Что вы де...
Договорить Кей не успел: Горн с командирского места дотянулся до пускового рычага катапульты на штурманском кресле и рванул его. Переговорное устройство, прежде чем отключиться, донесло слова:
- У тебя малыш растет... Обними за меня Инту... Прощай, дружище!
Кей едва смог сгруппироваться. Но все-таки, несмотря на неожиданность, реакция не подвела, иначе ему не удалось бы избежать тяжелых травм, а возможно и гибели.
От перегрузки померкло сознание. Кей смутно чувствовал, как его швыряет, переворачивает, дергает из стороны в сторону.
Постепенно сознание прояснилось. Скорее машинально, чем осмысленно - Кей все еще был оглушен - он сориентировался в пространстве, дозированными тормозными импульсами погасил скорость. Подумал: "Хорошая все же вещь - энергоскафандр. Не подвел!"
Дышалось тяжело.
Во рту ощущался солоноватый привкус крови - то ли ударился при катапультировании, то ли лопнул сосудик при перегрузке. Но это пустяки по сравнению с тем, что могло быть.
"Ты везунчик!" - вспомнились слова Горна и пробудили тревогу за судьбу командира.
"Неужели не спасся?"
А внизу уже все отчетливее вырисовывались контуры Гемы. Кей воспроизвел в памяти карту, отождествил с ней развернувшуюся под ногами панораму и понял, что опустится в нескольких сотнях миль от Большого Сонча.
Его сносило мощным воздушным течением. Впереди по курсу сквозь дымку полыхнуло огнем. Кей понял, что это встретил свой конец Горн, который, видимо, до последнего мига пытался спасти корабль, если только не сгорел заживо еще во время падения.
Кей вздрогнул, явственно расслышав рокочущий бас Горна: "Держись, дружище!" и даже оглянулся, хотя нисколько не сомневался, что это всего лишь мираж, рожденный душевной болью.
Вскоре он опустился на берегу реки. Река была широкая, с крутым противоположным берегом, над которым нависли уродливо скрюченные кроны деревьев. Вода в реке рыжая, взмученная, течение быстрое, хотя и сравнительно спокойное. Как жаль, что русло проходит почти перпендикулярно направлению на Большой Сонч, а то не составило бы большого труда смастерить плот и... Увы, отпадает!
Кей тоскливо посмотрел в небо, словно искал там спасения. Чистое и холодное, оно, несмотря на густую синеву, редкую для Гемы, а может быть, именно поэтому, показалось ему опрокинутой бездной. У него даже закружилась голова, чего никогда раньше не случалось.
Затем он огляделся. Отмель, где посчастливилось опуститься, была обрамлена кромкой леса, правда, не такого густого, как на противоположном берегу. Содрогнувшись, он представил, каково бы ему пришлось, если бы его занесло в заросли. Правда, и в атмосфере энергоскафандр давал некоторую свободу маневра, но даже с большой высоты лес казался бескрайним - на сотню миль вокруг нашлось единственное пригодное для посадки место.
Кей подумал, что ему снова повезло, если только после постигшей их беды можно говорить о везении...
"Спасибо судьбе за отсрочку. А что делать дальше, ума не приложу..."
В сознание прокралась мысль, что для него было бы, пожалуй, лучше разделить участь командира. Кей отбросил малодушную мыслишку, и на этом эмоции закончились. Он выкинул из головы все, что могло отвлечь от цели: пробиться к Большому Сончу.
Кей прикинул плюсы и минусы своего положения. Месячный аварийный запас сублимированной высококалорийной пищи - несомненный плюс. Еще один - оставшийся в топливном резервуаре энергол, которого надолго хватит для обогрева. Можно ли что-нибудь добавить к этим двум плюсам? Разве лишь то, что он жив, здоров и сохраняет ориентировку. Уже немало...
А минусы? Кругом непроходимые дебри. Лучевого ножа хватит десятка на два-три миль, затем его энергия иссякнет. А что потом? Использовать энергоскафандр невозможно: мощность двигателя слишком мала для взлета с поверхности Гемы, да и будь она достаточна, все равно не хватит энергола.
Но, пожалуй, самый огорчительный минус - нет связи с Космополисом: приемопередатчиком энергоскафандр не оборудован, незачем это было делать, а переговорное устройство имеет радиус действия в несколько десятков миль, чего в обычных обстоятельствах вполне хватает. Кто же мог предположить, что случится такое?
Да, хуже всего, что нет связи...
Кей представлял себе, как переживает сейчас Инта, как мечется Корлис. Вот с кем он не согласился бы поменяться местами! Главный диспетчер обречен на пассивность. А это самое скверное, когда ничего нельзя предпринять и остается ждать, постепенно теряя крохи надежды...
Вот и выходит, что Кей в выигрышном положении. По крайней мере, он может действовать. Как? Нужно думать, думать, думать. И решение придет.
В конце концов, дела не так уж плохи. Он жив и невредим, это главное. А если бы погиб? Ведь знали же они с Горном, что корабль изношен... Знали! И только потому не настояли на постройке нового космолета, что при всей экспансивности и предвзятости Лоора в одном он был прав: слишком малы средства, которыми располагают орбитяне, и распылять их недопустимо.
Да и катастрофа произошла не оттого, что корабль исчерпал ресурс. Изношенность лишь усугубила последствия. Редчайший расклад случайностей... Увы, так бывает. И еще неизвестно, как бы повел себя в этой ситуации новый космолет...
Как ни чурался Кей эмоций, как ни отгонял все, что может ослабить волю, мысль об Инте не покидала его. Она лишь отступила на задний план, но нет-нет да и возникала ненавязчивым и в то же время неотступным рефреном.
Инта... Каково ей, ведь она считает его погибшим! Ну ничего, Инта сильный человек. Даже если ему не суждено вернуться, малыш вырастет стойким. И когда-нибудь заменит отца в трудном мужском деле.
Кей уже не был новичком на Геме. Теперь он знал, чего нужно опасаться здесь, а чего нет. Предпринимать что-либо на ночь не имело смысла. Не стоило строить и поспешные планы: по-видимому, понадобятся месяцы, чтобы добраться до Большого Сонча. Днем раньше, днем позже - роли не играет.
Первое, с чего начал Кей, было сооружение шалаша. При всей примитивности такого жилья, не шедшего ни в какое сравнение с надувным домом, приютившим участников первой экспедиции, оно обеспечивало безопасность и даже создавало видимость уюта. Впрочем суровая жизнь на орбите не предрасполагала к уюту. Неприхотливый Кей тем более не нуждался в комфорте и был вполне доволен своим убежищем.
Ночь прошла спокойно. Кей не страдал бессонницей: в самой напряженной обстановке он умел как бы экранировать мозг от возбуждающих мыслей, вызывать в сознании "белый шум" - хаотический поток образов, захлестывающих друг друга, становящихся все более расплывчатыми и бессвязными, переходящих в сновидения.
Космолетчик проснулся свежим и полным сил. Несмотря на драматизм ситуации, он ощущал необычайную бодрость, взлет духа. Вот теперь самое время поразмышлять о будущих действиях.
У Кея был свой собственный, необычный, способ решения "безнадежных" задач. Он никогда не пытался решать их в лоб. Не исходил из определенных "граничных условий". Известно, что иногда самое оригинальное, нетрадиционное и в то же время эффективное решение находят дилетанты. И Кей притворялся таким дилетантом - намеренно избегал профессионально очевидных путей, ходил вокруг да около, позволял себе фантазировать, мысленно проигрывать варианты, на первый взгляд казавшиеся не заслуживающими внимания.
Время от времени он давал мозгу отдых, причем отдых активный, напоминающий, скорее, спортивную разминку после сидячей работы. Разглядывая окружавшие его джунгли, представлял исторически недавнюю эпоху, когда их не было и в помине, выстраивал в воображении стоявшие на этом месте здания, виденные лишь на картинках. Прокладывал магистрали. Населял их стадами бешено мчащихся механических чудовищ...
Стоп! До радиоактивного катаклизма территория, где он находится, действительно была густо населена: мегаполис окружала промышленная зона. От ее многочисленных сооружений не осталось видимого следа: растения-мутанты расправились с ними за прошедшие полтора века. Ну а подпочвенный слой, тот самый культурный слой, который кропотливо исследовали археологи, воссоздавая картину былой жизни? Он, безусловно, сохранился, ведь повстречалось же им в тот раз кладбище! Значит, нужно на время превратиться в археолога, нужно искать подпочвенные клады и воспользоваться найденным для решения основной задачи: находки могут оказаться самыми неожиданными!
Кей разобрал переговорное устройство, от которого все равно не было проку, и из его деталей на скорую руку соорудил примитивный металлоискатель. Поднеся щуп к двигателю энергоскафандра, он услышал в шлемофоне истошный вой: прибор получился довольно чувствительным.
Затем началась монотонная, однообразная, но необходимая работа, Кей наметил несколько радиальных просек и принялся расчищать их лучевым ножом, то и дело зондируя почву металлоискателем. Иногда слышался писк. Порывшись, он извлекал ржавый осколок или изъеденный коррозией моток проволоки.
Все, за что брался Кей, он делал на совесть. Но у тщательности есть неизменная спутница - медлительность...
За эти дни запас сублимированной пищи почти не убавился: Кей утолял голод растительной пищей. Еще в прошлые посещения Гемы он установил, что некоторые виды мутантной флоры при всем своем отталкивающем виде съедобны. Эксперимент был рискованным, пару раз пришлось расплачиваться отравлением, благо они располагали всевозможными противоядиями. Но зато теперь казавшиеся безрассудными опыты окупились сполна.
И вот однажды металлоискатель поднял дикий визг. Под слоем обуглившихся растительных остатков Кей обнаружил вход в бункер. На заплесневелых стеллажах бессчетными рядами стояли большие тяжелые пластмассовые коробки. Что в них?
Кей с трудом вытащил одну из коробок наружу. Перерезал проволочное - крест-накрест - крепление. Содрал кожуру-оболочку. Под несколькими слоями пластиковой пленки тускло отсвечивал цинк.
Отъюстировав лучевой нож на тончайший разрез, Кей отделил крышку запаянного цинкового ящика и отпрянул. В ящике были снаряды...
Бункер служил складом боеприпасов!
Чувство отвращения охватило Кея. Как и все орбитяне, он ненавидел войну. И пусть не она была непосредственной причиной радиоактивной катастрофы, погубившей цивилизацию Гемы, все равно корень зла заключался в ней. Не будь войн и лихорадочной подготовки к ним, не происходил бы и тот пресловутый "технический прогресс", который исподволь подтачивал природу, изничтожал среду человеческого обитания. Захваченные азартом создания все более изощренных видов оружия, ученые оправдывали эту пагубную игру тем, что войны якобы создают почву для научно-технического прогресса, стимулируют его развитие и тем самым косвенно способствуют человеческому благу. До чего же они были слепы!
Превозмогая отвращение, Кей взял в руки снаряд. Какую начинку таит он в себе? Сколько же таких мерзких орудий уничтожения придумали предки! Поневоле закрадывается мысль, что их постигло справедливое возмездие. Но почему должны страдать мы?
При мысли о том, что ящик мог взорваться, попади луч на один из снарядов, у Кея противно задрожали колени. Он испытал внезапный приступ страха. Погибнуть так, как погиб Горн, - почетная смерть. Но умереть, подорвавшись на "гостинце" из прошлого...
Отныне он будет помнить об этой опасности. А пока... одно лишь разочарование. Что толку от злосчастной находки!
Кей уже собирался перейти на соседнюю просеку, когда внезапная мысль заставила его еще раз, уже заинтересованно, осмотреть трофеи...

12
Позывной "Инта"
В эти тревожные часы центр связи был переполнен. Прибежал с запоздалым раскаянием Лоор. Один за другим заходили свободные от полетов космокурьеры. Сейчас им прибавилось работы: на простейших ракетных "шлюпках" они переплывали космический "океан", доставляя на станции энергол, автоматику, навигационное оборудование - все то, что переправляли с Гемы Горн и Кей.
Корлис поддерживал радиосвязь с "призраками". Они, как и орбитяне, были огорчены и встревожены случившимся и тоже не представляли, что произошло с космолетчиками.
Главный диспетчер знал многих "призраков" по именам. Слыша их голоса, он не мог отделаться от мысли, что разговаривает с обыкновенными людьми, такими же, как Горн, доктор Пеклис или Лоор. А с одним из "призраков", астрофизиком Угром, у него были общие профессиональные интересы. Спустя некоторое время между ними установились отношения, напоминавшие дружбу. А может, это и было дружбой?
Угр помнил множество стихов и, когда позволяли условия, читал их Корлису, для которого поэзия стала сущим откровением.
Тем сильнее недоумевал орбитянин, пытаясь понять, как могли люди, несущие в себе такое поистине божественное начало, поэзию, в то же время вести войны, уничтожать себе подобных и под конец совершить почти всеобщее самоубийство.
- Скажите, Угр, - как-то спросил Корлис, - вы участвовали в войне?
- Да, - коротко ответил "призрак".
- И убивали?
- Я мог бы отмежеваться от прошлого, сказать: "нет", но не стану этого делать, даже рискуя потерять ваше расположение. Да, убивал. Тогда я был молод.
- Вы все еще ищете оправдания?
- Знаете, кто были у нас самые убежденные поборники мира? - уклонился от прямого ответа Угр.
- Ну?
- Отставные генералы.
- Они выходили в отставку в знак протеста?
- Нет, выйдя в отставку, становились миротворцами.
- Видимо, у вас было слишком мало отставных генералов, - горько пошутил Корлис.
- Став впоследствии ученым, - продолжал Угр, - я не участвовал в военных программах. Уже тогда пытался хотя бы в малой мере искупить вину. Надеюсь, это мне удалось.
- Вы имеете в виду бессмертие?
- Нет, информационное бессмертие здесь ни при чем. Впрочем... если подразумевать под ним бессмертие человеческих знаний, то именно так. Не думайте только, что я приписываю заслугу в этом себе. Нас, ученых, осознавших в конце концов ответственность перед человечеством, было немало. И некоторые несли на своей совести еще большую тяжесть, чем я. Ложно трактуемый патриотизм, а зачастую и тщеславие - оно ведь у людей науки развито не меньше, чем у генералов - толкали к открытиям, которых потом приходилось стыдиться. Прекраснодушные побуждения тоже нередко оборачивались кошмаром. А кое-кто понял, что чистой науки не существует, лишь когда с головой окунулся в грязь. Ну, что скажете?
- Ничего, - произнес Корлис, помолчав.
- А вот вы могли бы оправдать меня?
- Я вам не судья...
Корлиса душило отчаяние, словно и он вместе с Угром и другими "призраками" нес личную ответственность за трагедию Гемы. А может быть, и ему следует взять на себя толику этой ответственности, хотя в жестокие времена, когда люди, в том числе и будущие "призраки", готовили грядущий "конец света", самого его еще не существовало. Презумпция виновности...
Они не раз возвращались к больным вопросам, которые в равной мере волновали обоих. Пытались докопаться до глубинных истоков зла, овладевшего людьми. Зла, оказавшегося сильнее, чем "божественное начало" - поэзия...
Но сейчас им было не до философских проблем. Беда сблизила их сильнее, чем душеспасительные беседы.
"Призраки" развили активность, какую от них трудно было ожидать. Сотни управляемых ими роботов-манипуляторов прочесывали окрестности Большого Сонча. На волне переговорных устройств Горна и Кея работали мощные радиопередатчики. Удалось даже запустить несколько быстролетов, спешно собранных автоматами. Роль пилотов выполняли "призраки".
Казалось, информационное человечество, ведшее до сих пор псевдосуществование, возвратилось в обычную жизнь, с ее тревогами, заботами, надеждой.
Радиомост между Космополисом и Гемой действовал бесперебойно. Обмен оперативной информацией происходил непрерывно. При этом пассивной стороной, как ни трудно было признать, оказались орбитяне. И причина крылась не только в отдаленности от места событий. За "призраками" стояли многие поколения людей с их бесценным жизненным опытом, которого недоставало орбитянам, успевшим утратить значительную часть того, что накапливалось столетиями.
Орбитяне могли противопоставить обширным знаниям "призраков" лишь навыки жизни в космосе. Зато их отличали нравственные принципы, сформировавшиеся в условиях жестокой борьбы за выживание, требовавшей сплоченности и единства. Своекорыстие, эгоизм и даже элементарная леность среди обитателей Базы встречались, но исключительно редко.
Психология же "призраков" формировалась во времена, когда убивать на войне считалось гражданским долгом, когда понятие "патриотизм" противопоставляли интересам человечества. И пусть "призраки" стремились преодолеть довлевшие над ними стереотипы, их сознание оставалось замутненным дуновением прошлого.
У орбитян же, если не считать немногие предшествовавшие поколения, вообще не было своего прошлого. Не только того, которым можно гордиться, но и того, что спустя столетия оставалось бы позором. До недавнего времени большинство из них воспринимало Гему как нечто абстрактное, вызывающее отнюдь не ностальгию, а всего лишь умеренный интерес. Они не слали бессмысленных проклятий тем, кто вызвал трагедию Гемы, не ставшую их собственной трагедией, несмотря на необходимость вести суровое существование в космосе, которое казалось им вполне естественным.
И вот информационное человечество воссоединилось с новой людской порослью в стремлении спасти Горна и Кея, безвестно исчезнувших среди бескрайних джунглей Гемы.
Преемник Корлиса Тис не отходил от телескопа. Спустя короткое время после того, как стало известно об исчезновении космолета, на поверхности Гемы, в стороне от Большого Сонча, возникла яркая вспышка.
Тис рассказал об этом не только Корлису, что был обязан сделать, поскольку координаты вспышки указывали место гибели корабля, но и Инте.
- Вам нужно приготовиться к худшему.
- Вы плохо знаете Кея, - покачала головой Инта. - Он не мог погибнуть. Понимаете, не мог!
- Подумать только, она совсем не переживает! - поделился Тис с Корлисом. - Какая черствость!
- Вы глупец, Тис! - сорвалось с языка у Корлиса. - Если бы представляли, сколько ей пришлось пережить вместе с Кеем и со мною, то не болтали бы чушь. К вашему сведению: я тоже не верю в гибель Кея. Продолжайте наблюдать и не торопитесь с выводами!
Тис ушел, бросив на своего учителя и предшественника недобрый взгляд.
А на душе у Инты вовсе не было так спокойно, как показалось Тису. Она и в самом деле не допускала мысли, что Кей погиб, но хорошо представляла подстерегавшие его опасности. Перед глазами стояли свинцовое небо, густое переплетение ветвей, буйно разросшиеся лишайники... Как бы ей хотелось оказаться рядом с мужем, разделить с ним опасность, взять на себя часть его ноши, поддержать бодрость духа, столь необходимую ему сейчас.
Сидя у монитора, следящего за спектром радиоизлучения Гемы, Инта наблюдала сигналы "призраков" в виде проблесков на экране, воспроизводящем карту планеты. Проблески группировались вокруг Большого Сонча, в остальных местах хаотической рябью высвечивались грозовые разряды.
Внезапно в стороне от Сонча, среди непроходимых дебрей, замигала яркая точка. Инту захлестнула радость: жив! А к ней уже спешил взволнованный Корлис.
- Это он! Декодеры расшифровали сигнал!
- Что с ним, что с Горном?
- Не знаю... - смущенно проговорил главный диспетчер. - Принят лишь позывной, цифровым кодом. Он повторяется вновь и вновь. Только позывной, единственное слово. Сигнал размытый, неустойчивый. Но очень мощный. Непонятно, что за странный передатчик...
- А позывной космолета? - с надеждой спросила Инта.
- В том-то и дело, что нет...
- Вы же уверяли, что это Кей!
- Кто же еще может передавать в качестве позывного ваше имя?! - улыбнулся Корлис.


далее: 13 >>

Александр Плонский. По ту сторону вселенной
   13
   8
   ОГЛАВЛЕНИЕ